Balla Olga (gertman) wrote,
Balla Olga
gertman

Categories:

[Скоропись 2-2020: о сборнике памяти Георгия Лесскиса]

скоропись ольги балла

Знамя. - № 2. - 2020. = http://znamlit.ru/publication.php?id=7526

Книги этой «Скорописи» объединяет не жанровая их принадлежность — хотя она у них общая: все они — сборники воспоминаний о крупных и ярких личностях. Книги благодарности и памяти, удивления и любви, написанные и наговоренные теми, кто знал их героев, отчасти и ими самими. Герои же — люди не просто интеллектуально значительные (кстати, ни в одном из случаев это все же не образовало самостоятельного сюжета книги): каждый — человек-событие. С неповторимой интонацией существования, с особенным его стилем и принципами — не менее важными и плодотворными, чем результаты, которых каждый из них достиг в своей профессиональной области, и не менее повлиявшими на их человеческое окружение.

Но стоит пойти чуть глубже этой очевидной поверхности — увидим, что перед нами еще и три главы истории русской свободы в условиях ее почти-невозможно­сти. Свободы единственно настоящей, внутренней, по отношению к которой внешние обстоятельства — не более чем материал для переработки и преодоления. (Это тем яснее, что герои этого разговора — представители трех разных поколений, родившиеся в 1917, 1935 и 1949 годах.)

В каждом из случаев у этой свободы было несколько принципиальных источников. Во-первых, систематические интеллектуальные усилия и профессионализм; во-вторых — непременно сопутствующая им внутренняя и внешняя дисциплина… но ни того, ни другого не было бы достаточно, когда бы не третий компонент — не решающий ли? — сильный персональный миф (его можно назвать и совокупно­стью принципов, внутренних опор; тем более что слова «миф» по крайней мере двое из наших сегодняшних героев, скорее всего, не приняли бы). Во всех случаях это миф Запада. Это еще и три варианта русского европейства, связанного, похоже, с темой свободы глубоко и крепко. А еще оно связано с темой интеллектуальных усилий, ума и понимания.

И вот еще один, общий всем книгам сюжет, совсем глубокий: создание человеком себя и интеллектуальная работа как часть его цельности, формирующая эту цельность решающим образом.

Георгий Лесскис — друг, муж, учитель. Книга воспоминаний. Сборник / Сост. К.Н. Атарова. — М.: ООО «Полиграфист», 2017.

Об этой книге непременно надо сказать — дерзнувши пренебречь тем обстоятельством, что вышла она в конце 2017 года, к столетнему юбилею ее героя. Задумана же — отчасти и написана — она была и того раньше, сразу после его смерти. Первые два текста — некрологи, написанные в январе 2000-го вслед только что ушедшему Георгию Лесскису его коллегами, филологами Владимиром Топоровым и Николаем Котрелевым. Дальше — голоса друзей, собеседников, родственников, учеников, вообще людей, бывших в поле его влияния.

Филолог, лингвист, историк русской литературы, Лесскис прожил жизнь столь же огромную и насыщенную внутренне, сколь и почти незаметную внешне, в большом социуме — кроме разве последнего десятилетия, когда стали выходить его книги. Уже по годам жизни — 1917–2000 — легко видеть: для выстраивания биографии ему достались самые дремучие и трагические советские годы. Внешние координаты этой биографии скажут о настоящем содержании его жизни исчезающе мало. Поступил в ИФЛИ. Арестован по обвинению в антисоветской агитации, осужден на пять лет лагерей. Оправдан (!). Вернулся в ИФЛИ, окончил. Прошел войну. Защитил кандидатскую о раннем творчестве Пушкина, стал старшим научным сотрудником в Литературном музее. С 1951-го — учитель русского языка и литературы в школе. В 1959–1964 годах — редактор, затем заместитель главного редактора журнала «Русский язык в национальной школе». В 1964–1995 годах — старший научный сотрудник, затем руководитель лингвистической группы института «Информ-электро». С 1995 года — пенсионер.

Впрочем, понимающему достаточно. Особенно при наличии списка работ в конце книги. Пятьдесят три позиции, от статей до монографий, от популярных и просветительских до строжайше-специальных. Диапазон тем — от, например, размера предложений в русской научной и художественной прозе 60-х годов XIX века до, скажем, национального русского типа от Онегина до Живаго и устройства романа «Мастер и Маргарита». Первая книга вышла, когда автору было 75. «Шесть книг за восемь последних лет жизни, — пишет В. Топоров, — и ни одной за предыдущие четыре с половиной десятилетия». «Его работы по длине русского предложения, — свидетельствует Н. Котрелев, — опирались на огромные статистические выборки, просчитанные тогда, в докомпьютерные времена, вручную и проанализированные с помощью перфокарт и вязальных спиц».

И дисциплина — во всем, до мелочей. Выстроенность жизни по строгим правилам. «В костюме не допускалось вариаций, — вспоминает Ксения Атарова, бывшая женой Лесскиса больше тридцати лет. — Неизменная тройка, темная, в идеале — черная; белая рубашка и темный галстук. Непременный стакан с серебряным подстаканником Неизменная перьевая ручка — раз уж нельзя гусиное перо — ни за что шариковой писать не станет». Не опаздывать. Не врать. Не лицемерить. При этом — «неистовый темперамент».

Даже коллеги-филологи вспоминают Лесскиса в первую очередь не как профессионала, оставившего значительный след во всем, чем бы ни занимался, но, главное, как яркого человека, парадоксального до фантастичности, во многом трудного. Человек «пуганого» (Н. Котрелев) поколения, он не боялся противоречий и вообще мало чего боялся. Он не умещается без сопротивлений даже в (благодарную, взволнованную) память тех, кто его любил — а других среди авторов сборника и нет.

«Кто-то отмечает свирепость, — подводит итоги разговору Ксения Атарова, — кто-то пишет о нежности и доброте. Для одних — убежденный афей, для других — истинный христианин. Кого-то удивляет соседство “Марсельезы” и Елизаветы Второй, кому-то это кажется понятным и оправданным». (А соседство их таково: гимн французских революционеров Георгий Александрович так любил, что завещал похоронить себя под его звуки — что и было исполнено, — а за здоровье Ее Величества королевы английской неизменно поднимал бокал на всех застольях, требовал, чтобы мужчины пили стоя, и мог уйти, если кто-то отказывался. Монархистом при этом не был.)

Кто прав? — Все правы! Тем более что, как Атарова говорит дальше, «все единодушны в одном: честь, благородство, принципы». А правее всех — сам герой воспоминаний: уж он-то знал, как все это в нем связано. По крайней мере, чувствовал.

Так вот об индивидуальном мифе Лесскиса — дававшем ему силы, цельность и внутренний огонь в советской ночи. Он был страстным западником — того особенного типа, который случается только в России. Кем бы ни представал в здешних воспоминаниях Георгий Александрович, все согласны и в том, что Европа была, как выразился один из авторов, Григорий Померанц, его «принципом и страстью». Причем страсть и принцип в его случае были, подозреваю, неразделимы.

«На всем, что к востоку от Рейна, — писал Григорий Померанц, хорошо понимавший логику парадокса, — Юра чувствовал печать рабства. И его прожектор искал истину к западу от реки, скрывавшей сокровища Нибелунгов. Различия Франции от Англии он достаточно хорошо знал, но чисто по-русски не придавал им большого значения. Только в русском уме, в русском западничестве (а не на самом Западе) английская королева и “Марсельеза” встали рядом. Они были выдраны из английской и французской почвы и укоренились в традициях петербургского периода. Они стали символом Европы как идеала…»

Вряд ли здесь шла речь о «настоящей», видимой внешними глазами Европе (прекрасно образованный Лесскис много чего о ней знал). Шла она, скорее, об идее и идеале Европы, о свободе и достоинстве человека, названных ее именем — чтобы тем вернее и точнее противостоять окружающей мерзости. Лесскис был западником этическим — и то была этика тех же корней, из которых растет и политика, противостояние неправедной власти, чем он, власть ненавидевший, но осторожный и знавший, что такое тюрьма, не занимался никогда.

Одновременно с этим сборником на обозревательском столе автора этих торопливых строк оказался большой том воспоминаний Георгия Лесскиса — «Политическая история моей жизни», она же, как называл ее он сам, «Opus magnum», или просто «Опус». Принципиальнейший текст, многое проясняющий в своем авторе, изданный только теперь — в самом конце 2019 года. Мы надеемся подробно поговорить об этой книге в следующем выпуске «Скорописи», который будет посвящен автобиографической рефлексии и самовосприятию человека в истории.

Продолжение следует
Tags: "Знамя", 2020, СКОРОПИСЬ, книги
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments