?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Дикоросль-8

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-8

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer1-balla/

pizhma_obyknovennaja.jpg

Библионавтика (1) : прояснение понятия

Чем отличается, скажем, критика или книжное обозревательство - от библионавтики? Если два первых занятия непременно предполагают оценку продукта, претензию хоть на какую-то объективность этой оценки, вписывание переживаемого книжного продукта в некоторые общекультурные координаты, - то библионавтика, плавание по книжным морям - это такая форма жизни. И все оценки (человеку вообще трудно быть существом неоценивающим), которые при этом возникают - означают только признание тех или иных книг как более или менее пригодных для твоего персонального передвижения в смысловом пространстве.

Об узнавании своего

А ещё «своё» узнаётся по особому, влажному и туманному воздуху моментально – стоит лишь воспринять – окутывающих его внутренних пространств (там вечно сумерки, на этом Внутреннем Севере, и чуткий поздний – совсем последние дни – август в предчувствии плодотворной осени, и первые опавшие листья, и холодная, жёсткая старая трава, уже понимающая, что дело не в ней). Узнаётся по разрастанию этих внутренних пространств, по набуханию их воздухом. В общем – по климатическому соответствию, по встраиваемости в этот внутренний климат, по сливаемости с внутренним туманом.

О множественности источников

Ища нужную карту одного нужного города, перебирая скопившиеся, поймала себя на мысли, она же, как водится, и чувство, что в некотором очень осязаемом (я бы даже сказала – конкретно-телесном) смысле каждый город, который мне пришлось хоть как-то, хоть на протяжении нескольких дней прожить стал отчасти моей родиной. Из каждого происходит некоторая неотъемлемая часть меня, пусть совсем небольшая (впрочем, геометрия и стереометрия внутренних пространств – вещь прихотливая и неожиданная). У человека множество истоков, и питают его они все.

О возрастах

В человеке не просто сосуществуют – одновременно – разные его возрасты, включая и ещё не прожитые, - они в нём постоянно взаимодействуют, обмениваются элементами, и каждое наше «актуальное» состояние определяется их текущим, иной раз просто сиюминутным соотношением.

А подумалось это в связи с изловлением себя на том, что «тридцатые» годы человеческой жизни стали восприниматься мною как особое, завершённое, узнаваемое смысловое, эмоциональное и эстетическое единство, - как некоторая общая стилистика, которая при всех бесчисленных индивидуальных различиях задаётся всякому проживающему их человеку. Есть нечто тонко- и неуловимо-, но тем не менее бесспорно-общее для всех «тридцатилетних» - и это уже не моё состояние. Пока я в нём была и пока не слишком от него отдалилась, оно так ещё не воспринималось – не воспринималось никак, казалось «жизнью вообще», рассеивалось на детали. «Сороковые» пока в такое единство не складываются.

Окликающие

Город – это интонация (и пространства - и жизни вообще), вернее, совокупность устойчивых интонаций. Если есть Тот Свет и если он имеет отношение к нашей здешней памяти – там города будут окликать нас своими узнаваемыми голосами, точно как люди.

К определению неопределяемого

В число существенных определений жизни входит её хроническая нехватка при её же хроническом избытке.

Примечания к бессоннице

Бессонница уже хотя бы потому лучше простого дневного бодрствования, что она острее. В ней есть что-то и от чрезвычайности, и от эйфории. Она тоже – «жизнь, возведённая в степень», как однажды мне раз и навсегда подумалось о книжных магазинах и ярмарках. Бессонница – концентрат жизни, который в светлое и, так сказать, общеобязательное время суток только разбавляется пресной водой дня. Всё – по крайней мере, многое, - что думается в бессоннице – на порядок точнее и неожиданнее всего, происходящего в голове днём.

Пропадая не зря

Работа – своего рода посюстороннее спасение души: даёт по крайней мере иллюзию, что элементы жизни не пропадают зря, не разлетаются в разные стороны, а укладываются в некоторую скрепляющую их форму – и там соединяются и сберегаются.

Ясное дело, что работать стоило бы даже и тогда, если бы за это не платили, потому что это - простейшая форма порождения порядка, противостояния энтропии, да и из надёжнейших, насколько такие формы вообще могут быть надёжны.

О возвращении

Если есть ритуальность в каждом повторении и возвращении (а она там есть, пусть невыявленная, но разные степени выявленности тоже нужны, иной раз именно латентное действует сильнее всего) – то есть она и в регулярном, во всей полноте признаков, возвращении времён года.

Возвращаясь, они терпеливо – точным воспроизведением их порождающих условий - шлифуют в нас соответствующие им смыслы и состояния. Шлифовка ведь как раз повторением и достигается. Так незакреплённое – закрепляется, уже закрепившееся – уходит в состав очевидностей.

Смыслы возвращающихся времён года – в тонкой настройке человека на мироздание, в выработке в человеке объёмного воззрения на него.

Наконец, нужно повторение ещё и затем, чтобы неповторимое, невозвратимое, исчезающее виделось на его фоне острее.

О соощущаемом

…есть и такая вещь, как смысловая синестезия: это когда совершенно разнородные и к разному относящиеся смыслы видятся и переживаются одновременно, в непредсказуемой и тем не менее безусловной соотнесённости.

Один из корней поэзии (да, пожалуй, и не только её, но её-то уж точно) – явно в этом.

К самопрояснению

Я – человек-черновик.

Памяти детства

Теперь, когда от детства (раннего, дошкольного) меня отделяет уже почти полвека, оно вспоминается мне как соприкосновение – в каждом бытовом действии и жесте - с бытием вообще, с самой субстанцией бытия. Этого и формулировать было не надо, это и так чувствовалось, и – как, по крайней мере, кажется – я это сию минуту помню: вместе с каким-нибудь куском хлеба откусываешь часть самого бытия, и его вкус – прямое и серьёзное свидетельство об устройстве мира. Такое свидетельство – всё, что с тобой происходит. Всё значительно – и всё имеет отношение к тебе как к точке существования. Каждая мелочь свинцово-тяжела от сгущения в ней мирообразующих сил. Тайными силами бытия пахнут свежераскрывшиеся майские листья, улица после дождя, внутренность чужого подъезда (как страшно!). Всё крупно, потому что близко. И всё – хоть немного да страшно, потому что ни о чём никогда не знаешь вполне, чем оно обернётся.

(Причём, сколько помнится, - чувствуется так до и помимо всякого культурного оформления: независимо от того, какие книжки тебе успели прочитать, что тебе говорят и на каком языке, каково твоё окружение и т.п. Это априорное чувство.)

Кажется сейчас, будто взросление – это, помимо всего прочего, ещё и ослабление восприятия; остывание горячей, тёмной, гудящей значительности мира вокруг нас.

К психосоматике библиофажества

Соматическая потребность в сложной, неочевидной прозе. - У меня такая потребность почему-то в родстве с юношеством и ранней молодостью, - с происходившими тогда процессами роста и сопутствовавшей им работе душевных мускулов, и всякий раз возвращает их – когда возникает. - Потребность в неясности .

На полях повседневного

До сих пор удивительно, что вещи мира – и Большие, и маленькие, всякие – имеют ко мне точно такое же отношение, как ко всем остальным: что и я имею на них право и могу встать вровень с ними. Что вообще ко мне, единожды случившейся в мире, имеют отношение какие-то общие вещи и могут властвовать мною не только без всякого моего контроля, но и просто без того, чтобы я об этом знала. Уже скоро надо будет уходить из мира, и собираться пора, а всё никак не привыкну.

…И вообще странно, что люди пользуются одними и теми же словами да ещё ухитряются понимать под ними более-менее одно и то же. Кажется почему-то более естественным, чтобы язык рождался, развивался и умирал вместе с человеком – каждый раз единственный. Только не спрашивайте меня, как тогда люди понимали бы друг друга. И так непонятно, как они вообще друг друга понимают.

Прикладная онтология

…мнится: повседневное существование – это работа бытия . Оно, то есть, в процессе этого самого существования, его как бы мелких дел – постоянно вырабатывается, поддерживается, а то и наращивается.

В этом смысле каждый из нас ответствен за бытие, за его качество и количество. (Правда, понятия не имею, какого характера обязательства это накладывает.)

Урбаноскопия*

*практика телесного и мысленного рассматривания городов и её теория.

…Разумеется, образы городов – это концепты, которые имеют очень мало отношения (если вообще какое-то) к самим городам и могут существовать – да и существуют - независимо от них.

К психофизиологии странствий

Всякий отъезд – даже когда на несколько дней с целью просто так поездить, от чистой жажды пространства, - упражнение в утрате. И в незащищённости; и в выбитости из колеи; и в потере (привычных, наработанных) равновесий. Всякая поездка – это хоть немного да начало себя заново, жизнь с чистого листа, и строчки на этот лист ложатся вначале неуверенно. Конечно, предположительно, чем больше ездишь, тем более делается внешняя шкурка души жёсткой и скользкой (всё способное задеть – по крайней мере многое – соскальзывает). Когда же ездишь редко, едва ли не на правах исключения – превращается эта самая шкурка в сплошное чувствилище – вся, бедная, нервными окончаниями наружу.

На самом деле, однако, и это не вся правда. Такая уязвимость, согласно некоторым наблюдениям, существует прежде всего в предотъездном, ещё домашнем воображении. Стоит же оторваться от своей среды и пуститься в Неизвестное, - вокруг образуется эдакий колпак, «кокон» защищённости, микросреда, которую и возишь с собой повсюду.

О формах восприятия

На уровне самого непосредственного, почти-телесного переживания вдруг так сильно кажется, что - делается ясным, будто чувственные формы не самоценны, - что они – слепки с лежащего глубоко в их основе мира – ну пусть, скажем для простоты, идей – во всяком случае, некоторых прообразов, который задаёт этим чувственным формам и облик, и соотнесённость друг с другом. Чувственные же формы, в свою очередь, на этот мир порождающих прообразов указывают, свидетельствуют о нём, возводят к нему. Именно этот мир-основа даёт им связь, благодаря которой каждая из них в некотором смысле «чувствует» (едва ли не) все остальные, отражает их в своём бытии, указывает на них, служит свидетельством, симптомом их внутренне связной совокупности: каждая вещь – узелок на ниточке, потяни за ниточку – вытянешь целое; дёрнешь за ниточку неосторожно – целому больно.

Я, конечно, отдаю себе отчёт в том, что здесь мы имеем дело скорее с формой восприятия, со «снами наяву», чем с «реальностью как таковой». И всё-таки.

Опыт аскезы

Чужой город переформулирует нас. Придает устоявшимся жестам, движениям, привычкам новые значения. Человек ведь – слово или даже буква, - а поставь её в другой контекст – она сразу, притом не меняя своего физического облика, начнёт работать на другие смыслы. Да ещё не знаешь при этом, на какие. Странная слепота к самим себе поражает нас в чужих городах.

Чужой город – всегда испытание (на способность к полноценному ответу на вызов мира, наверное; на личностную цельность). И, наверное, есть даже что-то правильное, точное и честное в том, чтобы этого испытания не выдержать, чтобы выдержать его не вполне. Чтобы между тобой и бытием оставался дребезжащий, режущий, незакрываемый зазор.

Возвращение – воссоединение с полнотой собственных смыслов.
В чужих пространствах мы существуем в «усечённом» виде; истончается материал самости; мы редуцируемся к самим себе, к комку самосознания и физических самоощущений; тогда как в действительности человек, настоящий, полный – это человек плюс его обстоятельства. Наши обстоятельства – наше Большое Тело; душа обитает в нём, формируется им и распоряжается им не меньше, чем «первым».

Заметила, когда вёзший нас поезд въехал в Москву – в мой насыщенный контекст, в котором плотная набитость пространства всем пережитым и предполагаемым, выдуманным и чаемым* – держит сама по себе, хочешь ты того или не хочешь, как морская вода. Просто сразу изменилось самоощущение, чуть ли опять же не телесное: расширилось и укрепилось. В чужом, «голом» пространстве не держит ничто - идёшь камушком на дно.

(*Здесь речь даже не о «богатстве» всем этим. Речь о бытии, о самом бытии, которое в нас проникает по кровеносным капиллярам множества повседневных частностей.)

Человек – существо контекстуальное , контекстно ориентированное.

Оттого-то, когда остаёшься наедине с собой таким вот комком (так и хочется сказать – слепых и тщетных, хотя, скорее всего, они ни то, ни другое) самоощущений – так остры и очевидны делаются мысли о смерти. Отъезд – один из лучших способов поконтактировать с её неминуемостью. Потому что своё – защищает. В нём собрано слишком много жизни.

Возвращение – возвращает нас в полноту. Я бы даже говорила о процессе восстановления, ре-генерации. Воз-рождения, в соответствии с буквальным смыслом.

И уезжать, конечно, стоит хотя бы уже затем, чтобы пережить этот опыт. Тем более, что всё, привозимое нами из странствий, сюда же и складывается.

Отъезд – опыт бедности, род аскезы.

Повторяя и повторяясь

А я всё-таки сторонник того, чтобы пере-проживать города, медленно, подробно, в разных собственных – и их – настроениях, состояниях и ситуациях, накладывая их друг на друга: так же точно, как перечитываются «архетипичные» книги. Полноценное чувство города достигается повторениями, шлифовкой. Пере-проживаясь, город пишется в нас, превращается из внешнего – во внутренний. Становится частью внутреннего ландшафта.

И, конечно, город – чтобы быть прочувствованным – должен нас хоть чем-то да ранить, хоть как-то да уязвить. Чтобы при воспоминании о нём было от чего съёжиться и вздрогнуть.

О природе смысла

Всё, что мы в мире делаем – это создаём условия для того, чтобы смысл мог состояться; готовим ему резервуары, в которые он мог бы собраться, чтобы не растёкся впустую. А смысл «состаивается» сам; он – искра, проскакивающая между предметами. Наше дело – свести предметы вместе, «сконфигурировать» обстоятельства.

Смысл - сгущение(-я) жизни, наиболее плотные её участки, - плотные вплоть до перехода в иное качество. Но он – и динамическая связь, которая пронизывает всё и придаёт форму целому; он – место каждой частности в этом целом, равно создающее, вызывающее из небытия и целое, и частность.

О матрицах бытия

Города нужны для укоренения человека в бытии - для того и опутывают его сетками уточняющих подробностей. Иначе бы человек оторвался, как воздушный шарик без верёвочки, да и улетел бы!

Они - матрицы бытия, конечно, матрицы. И очень достойным «экзистенциально-географическим» предприятием было бы описать какой-нибудь город как эдакую матрицу чьего-нибудь персонального существования, с относительно закреплёнными - хотя, конечно, обязательно в той или иной мере подвижными - пластами значений отдельных участков, маршрутов, городских урочищ. Одним из внятных образцов этого мне представляется «Москва-Петушки» Ерофеева, где у каждого участка дороги есть своё необратимо-экзистенциальное - и неповторимое значение.

Из записок неудачника

Вот ещё почему моя жизнь кажется мне в некотором очень важном отношении не удавшейся: на богатство и сложность мира, чувствуется издавна, просто необходимо (почему? – а не знаю, почему. Необходимо, и всё. Так устроено.) ответить собственной многосложностью, крупностью, избытком. «Простым» сложным присутствием в мире – непременно сложным. Мой ответ – слишком недостаточен. Меня в этом мире – как его, мира, интенсифицирующего компонента – было, есть и уж наверняка будет (если вообще будет) – слишком мало. Бедно и скудно моё присутствие в нём. Не уверена, что такой ответ в принципе способен быть вполне «достаточен» (мир-то всё равно каждого из нас неизмеримо превосходит) – но сравнительно с теми, с кем мне хочется себя сравнивать – меня мало чересчур. И в этом мне видится некоторая коренная неблагодарность по отношению к миру. Прозябающий на обочинах бытия, жмущийся к краю - неблагодарен.

И вот что мне теперь только, кажется, становится вполне понятным: брать от мира – наращивать себя за счёт его - значит уже давать ему.

Demiurgia personalis

Иногда, честное слово, кажется, что мир бы разлетелся, если бы мы не скрепляли его силой любви, - властью непрерывного внутреннего усилия.

О лёгкости

Кажется мне, клиническому тяжёлому однолюбу (чего не так уж в себе одобряю, ибо и узость, и негибкость, и несвобода, не говоря уже о том, что многое в жизни это мне попросту испортило), что лёгкость отношений требует великого мастерства, даже виртуозности, и недюжинной силы - чтобы не тащить в них своего тяжёлого, с которым и так всё время живёшь, не входить в чужую жизнь далее назначенной границы... Мнится мне, это страшно трудно. Как, может быть, ни дико звучит, это, по моему разумению, требует большой мудрости, не говоря уж о превеликой внутренней свободе.

Лёгкость отношений (эту область я очень домысливаю: лёгкого не было никогда? - так что это всё суждения даже не дилетанта, а принципиально внешнего этому человека) – искусство дистанций, умение отпускать (думается, что это каким-то существенным образом связано с ответственностью !), умение доверять (следовательно – уважать чужую суверенность и принципиальную недоступность для нас).

И в ночь идёт, и плачет уходя

Готовиться к смерти. Не торопясь, спокойно, медленно-медленно, я бы даже сказала, немного прохладно, почти умозрительно, (пока?) без отчаяния - разве с отдельными (о, далеко не такими катастрофическими и всеобъемлющими, как в юности! но всё-таки) приступами его; с гораздо более частыми, но тоже не сказать, чтобы катастрофичными приступами грусти. Просто знаю, что надо, что пора, - хотя вот и не «прямо сейчас», что времени для подготовки ещё изрядно - пожалуй что, несколько десятилетий - запросто, - просто надо помнить, и я помню, куда ведёт общая траектория.

Действительно уходит (у меня ещё не вполне, правда, ушло. Я, как всегда, запаздываю.) юношеское чувство, подающее жизнь так, будто стоишь на пороге огромных и чудесных перемен. Оно ещё захлёстывает меня иногда, когда забываюсь и теряю понимание того, в какой точке жизненной траектории я нахожусь. (Произнесёшь, хотя бы мысленно, эти цифры, имя возраста - а они такие сухие, шершавые, горячечно-шелушащиеся - как будто следствие застарелого воспаления. Возраст, как хроническое воспаление, тлеет под нашей кожей, тихо-тихо нас сжигает.) Но оно уже уступает место - о нет, в моём случае никак не твёрдости, но - соединённому с горьковатым смирением - настороженному чувству хрупкости каждого элемента жизни и всей её в совокупности. Какому-то внутреннему безнадёжному, тихому сокрушению над жизнью, над каждой её мелочью: бедная ты моя. (Вот она, старческая сентиментальность-то.)

Нет, правда, чувства, что всё главное и нужное уже случилось. Совсем нет. (хотя, по идее, уже бы и приличествовало - но у меня, правда, плохо с социальной зрелостью. Я себе не наработала оснований к этому чувству. Его - точно надо заслужить. Я [ещё] не заслужила.) Есть чувство, что будет, может быть и даже - должно быть что-то ещё. Мне ещё хочется «перемены участи». Она даже мнится ещё возможной. Хотя я уже отдаю себе ясный, как сентябрьское утро, отчёт в том, что это, с великой вероятностью, чувство из числа рудиментарных.

Я бы ещё отважилась на долгое путешествие по дорогам мира. Но уже чувствую необходимость разобраться с тем, что у меня и так уже есть. Внятно. Понимающе. Без отроческого надрыва и пафоса.

Ещё нет чувства ненужности того, что так и не случилось, оно пока - в модусе живой боли.

И смиряться с собой - да, начинаю, и заметно, - но, по-моему, всё-таки куда меньше продвинулась в этом направлении, чем опять же приличествовало бы человеку во второй половине жизни. Да, более-менее привыкла к себе как к хронической болезни; более-менее знаю, какие в случае чего меры принимать.

И: мне ещё этого всего, - вот этого всего , уходящего и оставляемого, и тоже обречённого, - отчаянно и пронзительно жаль. Жаль того огня, что просиял над целым мирозданьем, и в ночь идёт, и плачет уходя.

К истории чувств

В молодости я думала и чувствовала, что «жизнь трагична в каждой своей точке» (это дословная цитата, у меня где-то есть такая запись 1990 года). Теперь всё более склонна чувствовать, что она – в каждой же своей точке – драгоценна и оправдана (поэтому, в частности, нет никакой «потери» времени – хотя бы уже потому, что мы каждую минуту живём). Не то чтобы, конечно, одно другому противоречит или одно другим отменяется – напротив, эти вещи сосуществуют настолько, что они прямо-таки одно и то же, - но очень важно, как акценты расставлены, каким боком это «одно и то же» к нам повёрнуто.

До банального понятно, что это напрямую связано с убыванием, с осознанием того, что всё меньше остаётся времени впереди (приходится цепляться) – а также и со своеобразием смысловой ниши «неудачника». неудачнику ничего не остаётся – это прямо-таки входит в его непосредственную задачу – кроме как оправдывать такие участки жизни, которые люди – более ли «успешные», более ли конструктивно ориентированные, в сущности и не знаю – легко отправили бы в шлак и отвал. Видя вторсырьё жизни, мы упрямо твердим себе и людям: « Нет никакого вторсырья.» Всей кожей осязая вокруг себя её окраину, как мантру повторяем счастливо сказанное Сергеем Сергеевичем Аверинцевым: «Бог так устроил мир‚ что центр его везде‚ а периферия нигде». Если мы это не проживём, эти обрезки, ошмётки, окраины, пустоты и глухоты – мы не проживём вообще ничего, другого шанса у нас нет; если мы не проинтерпретируем их как полноценную разновидность бытия, ничего полноценного у нас просто не будет.

В этом смысле неудачники спасают жизнь, да. Они придают ей ценность там, где у других есть все основания её не заметить.

Господь нас выслал в мир, как жуков-навозников, чтобы ничто не пропадало.

_____________________________________________________
(1) Под этим названием автор вёл в разное время в разных местах и ведёт поныне рубрику о книгах и тихо выращивает из вошедшего туда книгу – Книгу Книг, в рамках чего и проясняет основные библионавтические понятия.