?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Дикоросль-7. Часть 1

(Разрастание Дикоросли, - как водится, многоместное и неконтролируемое)

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-7

Mixtura verborum. – 2017. - № 2

Часть 1

Работа и я: техники души

Придумала средство борьбы с собственной склонностью отвлекаться: поставить эту склонность себе на службу. Я уж и оправдание ей придумала, не в силах избавиться (как только начнёшь делать что-то одно, требующее внимания – моментально начинаешь и вертеться внутренне во все стороны: сама необходимость узости и концентрации автоматически вызывает потребность в разнообразии и разбросанности. То есть, достаточно одной только постановки задачи, чтобы вызвать энергичное внутреннее сопротивление). Оправдала я её тем, что разбросанность-де способствует расширению ассоциативного поля и вследствие того – более объёмному, а значит, предположительно, и более нетривиальному – взгляду на предмет работы. Но чтобы эта склонность не разваливала дела, пришлось изобрела вот что: делать два дела одновременно (в моём случае речь практически всегда идёт о писании и / или редактировании двух разных текстов; и лучше поэтому, чтобы это были разнотипные действия: один текст пишем, другой – редактируем). Как только надоедает одно дело и хочется от него отвлечься – переключаемся на другое.

(Внутренняя формулировка при этом такая: всякой работе нужен противовес - для устойчивости.)

И когда такой режим работы как следует измотает – вот тогда начинаешь фиксироваться на чём-то одном с удовольствием и отдохновением. Предположительно, правда. До такой измотанности я ещё не доработалась.

(Не говоря уж о том, что человек, работая, отвлекается по «внутренне-эстетическим» причинам: для объёмности чувства жизни, которое заведомо – хотя бы уже чисто количественно - более полноценно, чем линейное и плоское.)

О матрицах реальности

Молодость (я долго думала, что только детство; но всё больше чувствуется, что и молодость вместе с ним тоже – до 25-ти лет точно. С тем, что после, я пока не вполне разобралась – наверно, оно ещё не вполне от меня отодвинулось) нужна затем, чтобы сформировать в нас «базовые», исходные матрицы реальности, на которые мы потом будем накладывать – упорядочивая его – весь последующий опыт. Они, так сказать, - условие его внятности, членораздельности. Причём, кажется, это – матрицы скорее чувственные, образные, пластические , чем смысловые. Природа их досмысловая: они задают направление и конфигурацию внутренних движений. Определяют их «пластику». Скажем, если брать примеры из персонального опыта – хотя, скорее всего, это никому, кроме меня, не будет понятно, но никакие другие примеры тут, пожалуй, и невозможны: угол Ленинского проспекта и улицы Академика Петровского в апреле 1987-го, солнце ясного, жёсткого, пыльного дня, моё движение в сторону метро «Октябрьская» - всё это вместе, в нерасцепимом комке - для меня очевидная матрица одиночества и некоторой наивно-оптимистически настроенной, не без элементов поверхностного авантюризма, самостоятельности. Любой внутренний шаг в сторону такой позиции неизбежно будет воспроизводить изгибы поворота с Петровского на Ленинский и поёживаться на апрельском ветру.

А вот и признак того, что некоторый период жизни (в данном случае – та же молодость) – кончился: мы вдруг начинаем видеть его в целом. До каких-то пор – пока мы внутри – он рассыпается на детали, которые, кажется, могут быть – опять же пока мы внутри – скомпонованы различным образом. В тот момент, когда все эти детали закрепляются на своих местах, можно считать, что этот период жизни – кончился. Превратился в «матрицу», если угодно. И теперь пребудет с нами – в готовом виде – всегда.

Оправдание необязательного

Обязательное замыкает нас каждого в своём коконе, необязательное же наводит мосты между разными островками бытия и выращивает между ними неожиданные и неочевидные связи. Необязательное – это работа Целого.

И оправдание оправдания

Меня очень издавна (со школьных времён - точно) сопровождает чувство неудачности, неправильности моей жизни и того, как я ей распорядилась и распоряжаюсь. Я чувствую свою жизнь - вместе с самой собой - как сыроватый материал, который нуждается ещё в некотором преображающем, осмысливающем усилии, во встраивании его в некоторые достойные задачи. Это я про себя и называю «оправданием»: выявление, а то и выращивание смысла того, в чём изначально мне смысла не чувствуется или чувствуется его недостаточно.

Поняла наконец собственное пристрастии к «оправданию» как типу смыслового действия: оправдание чего бы то ни было – это увязывание его в единую смысловую структуру с непременным, кажется, выявлением в ней «доминанты», центрального стержня, который всё держит и определяет. Прослеживание связей всех элементов структуры с этим центральным стержнем – и выявление тем самым их обоснованности, укоренённости, необходимости и есть оправдание.

Ещё о матрицах реальности

- скорее уж о матрицах опыта, пожалуй.

Раздумывая над этими матрицами, обозвала я их устойчивой совокупностью стимулов с закреплённым значением. Могу перечислить, что входит (среди многого прочего; туда много чего входит) в состав, например, моей персональной матрицы молодости – молодые внутренние движения послушно воспроизводятся, подталкиваемые каким-нибудь из этих стимулов и особенно – если несколькими сразу: туда несомненно входят центральноевропейские города (Прага и Будапешт – все целиком, но каждый из них со своими значениями; но и вообще все города, видимые где-то, скажем, на фотографиях и хоть чем-то на них похожие – самим своим прикосновением к моему восприятию они запускают во мне целую программу щенячьей незащищённости, острой – ранящей! - свежести раннего бытия, потерянности – и почти бессмысленной, почти физиологической жажды роста-во-все-стороны, тем более отчаянной, что почти совершенно слепой. Зрячесть стала прорезаться позже, и этому стали соответствовать совсем другие звуки). Туда явно входит и чешский язык – который я воспринимаю как язык шершаво-отстраняюще-прохладный, с ментоловым привкусом (на этом языке для меня не может, кажется, быть ни рассуждений о глубоком и серьёзном, ни признаний в любви – просто потому, что их на нём и не случилось; но на него неизменно отзываются смыслы и обертона подростковой колючей ироничности, угловатого отчуждения – и такого одиночества, - мелкого, неинтересного в общем одиночества, которого на других языках не бывало), и запах пражского метро, совершенно отличный (и по смыслам тоже!) от запахов метро московского.

О внутренних собеседниках

Собеседник, хотя бы и воображаемый, нужен нам для создания внутренней интенсивности; для направленности речи и сопутствующего ей отбора элементов, из которых эта речь создаётся – для противостояния хаосу и аморфности. Собеседник – независимо от того, отвечает он нам что-нибудь или нет (и даже, наверное, от того, слышит ли он нас – достаточно, чтобы мы к нему обращались) – самим своим присутствием тематизирует нас – направляет вдоль некоторых тем и отбирает «под них» смысловой (да и несмысловой, пожалуй что) материал; в некотором смысле – выволакивает из небытия, из потенциальности. Он нужен, чтобы быть.

О написании книг

Смешно, но только теперь, кажется, додумалась, зачем это могло бы быть «надо» - мне, если бы взялась. (Вряд ли возьмусь – «внутренняя эстетика» не та, не говоря уже о не-владении в достаточном объёме и адекватном жанре ни одной из подходящих для такого действия тем [нет, вру. По меньшей мере две темы у меня есть. Но достаточного владения ими нет и вряд ли случится], - просто поняла, зачем это может быть надо.) Довольно независимо от того, что книг понаписано и издано в избытке, и груды их пылятся, гниют и идут под нож, так и не будучи ни прочитаны, ни даже взяты в руки, - сам процесс написания чего-то такого, большого, единого, с чёткой внутренней архитектурой собирает воедино разрозненный душевный материал, систематизирует опыт и, пожалуй что, даже преобразует его в некоторое новое качество. В общем, это – прежде всего вопрос «самоделания», внутренней «ойкономии» - такой организации своего душевного и смыслового хозяйства, чтобы в некотором смысле «ничего не пропадало». Это очень соблазнительно само по себе.

Вообще, когда пишешь что-нибудь более-менее собственное да при том оно у тебя ещё и получается – в ходе этого процесса хоть немного да рождаешься заново.

Причём, странным образом. это практически никак (ну или почти-почти никак; мне-то кажется, что просто никак, но могу заблуждаться) не связано с тем, что именно пишешь. Здесь главное – в самом процессе, в порождаемой им внутренней динамике.

О символическом наследстве

Озверев от работы и от вербального – в тоске по невербальности и пространствам – врылась в любимом ЖЖ-сообществе «russiantowns» в фотографии русского Севера: Тотьма, Кологрив, Шарья, Николо-Полома.

Сама себе удивляюсь, насколько это всё моё, «родное», насколько в это хочется вживаться и всматриваться. Не потому, что «красиво», - совсем не из нужного лексикона слово, - какое там красиво: грязь, разруха, бедность, медленность, тишина, вечная осень, снулая пасмурность, сумерки, даже когда весна и солнце, - какое-то горькое и знобкое сиротство в бытии, жизнь в полудрёме, почти без сновидений даже. И тем не менее во всём этом есть некое болезненно-точное попадание: всё, что сказано косным (да притом тончайшим и древним) языком этих пространств - сказано и про меня. Мне должно быть за это стыдно, больно и трудно. Я должна этим перемучиться. Но у моего умиротворения и спокойствия – тоже это лицо. Во всём этом есть просто что-то очень универсальное для меня. Мнится, основа бытия – именно моего – она какая-то вот такая. Осыпающиеся листья этой вечной осени падают прямо мне на голову.

Никакого генетического отношения ко мне русский Север не имеет. Здесь дело, должно быть, в культурном коде, в символическом наследстве, которое обязывает ничуть не меньше, чем наследство, так сказать, предметное и кровное (да и те, как подумаешь, символичны ничуть не меньше).

К оправданиям

Кому как, а мне моя хроническая виноватость, помимо (и уж не прежде ли?) всего прочего, обостряет внимание к миру, перед которым я виновата: в порядке искупления этой вины. Этим вниманием, напряжённой вытянутостью по направлению к миру (к определённым его участкам) я как бы отчасти отрабатываю, - заведомо-неполно компенсирую то, что я ему недодала.

Вообще, виноватость в моём случае – повод и стимул для повышенного приложения усилий. (В качестве универсального средства рекомендовать не рискну: здесь основное дело в персональной сензитивности.)

***
Заодно в связи с этим придумалось мне и оправдание долга, его принуждающего воздействия на наше кустистое и пышное смыслопорождающее и практикообразующее естество. То есть, того, почему мне кажется более осмысленным и конструктивным делать что бы то ни было именно в рамках работы (то есть – деятельности, связанной с внешними обязательствами – и с тем, что им неизбежно сопутствует: напряжением, ограничениями, чувством тревоги и вины), а не вольного «хобби». Потому, что именно работа с её внешним принуждением оказывает на нас (ну, на меня, да) принудительно-собирающее воздействие, не даёт – даже когда нам очень-очень хочется - разлетаться, разбрасываться, попусту, неплодотворно транжирить энергию. Работа тем и хороша, что её принуждающая (и оформляющая, скрепляющая - не дающая пропасть) сила сильнее – то есть значительнее – наших персональных и сиюминутных желаний.

Вообще, в том, что даётся без напряжений, ограничения, чувства тревоги и вины, в том, что не идёт в той или иной мере поперёк естества, не мучает хоть сколько-то, не отрицает меня в той или иной степени, не требует самопреодоления - мне так и мнится что-то неподлинное, легковесное. Это один из моих базовых предрассудков, если угодно. Зато наличие всех этих компонентов в составе чего бы то ни было - весомый аргумент в его пользу. Конечно, этот компонент не должен быть слишком большим. но он непременно должен присутствовать, - так сопротивление материала и земное тяготение - верные свидетельства того, что мы имеем дело с чем-то реальным, а не с воздушными замками.

К персональным суевериям

Страшно боюсь, когда что-то начинает получаться: это мнится верным признаком того, что что-нибудь – и не факт, что связанное именно с тем, что получается – испортится в самое ближайшее время. Тревожиться начинаю прямо автоматически. В этом смысле состояние «медленно и неправильно», состояние текущего дряблого и дребезжащего недовольства собой и собственной жизнью - мнится защищающим: в нём всё ровно и мелко неправильно, без крупных катастроф. Мелкими неудачами и недовольствами от катастроф как бы откупаешься.

Вообще, честно сказать, боюсь радоваться (понятно, что это значительная степень внутренней несвободы, но, как говорил ослик Иа-Иа, - «констатирую факт»): мнится, будто радость – поверхностна, будто таким образом я окажусь слепой к каким-то аспектам происходящего, чего-то не замечу, - а оно мне, как водится, за это и отомстит. – В этом смысле «нормально» состояние некоторой постоянной внутренней встревоженности, насторожённости (повторяю, это не позиция, это скорее исходное чувство, с которым можно, как со всякой данностью, что-то делать).

(Во-первых, я не жалуюсь, а «констатирую факт», во-вторых, я не чувствую такой способ восприятия мира ни тупиковым, ни ущербным. Это разновидность душевного зрения, совершенно полноценная в своём роде, «забирающая» мир и жизнь с тех сторон, с каких, высоковероятно, предпочитает их не рассматривать бодрый конструктивный оптимизм. Мы, меланхолики, посланы в мир для противовеса оптимистически-конструктивным точкам зрения. А то эти оптимисты без нас тут, пожалуй, наконструируют! Они уж и так… )

И о счастии

И при всём при этом – в сотый, в тысячный раз повторяю себе, повторяю, пока не усвою: надо уметь - и надо отваживаться – быть счастливой. Счастье – одно из важнейших задач человека на земле, может быть, оно-то и есть единственная, главная задача, а все остальные задачи – его, так сказать, спецификации. Это вот почему и вот при каком понимании счастья: оно – благодарная полнота жизни. Интенсивно-благодарная, внимательная и постоянная, глубоко-горящая. Такое, в свете которого каждая деталь имеет ценность – именно сама по себе, светится изнутри этой ценностью – и одновременно, тем же самым связана со всеми деталями в органичную цельность. Все прочие исполнения прочих задач (да, иной раз и самоуничтожение – это совсем-совсем в пределе – но это банально) должны бы быть проживанием этой благодарности и средством её, рискну сказать, добиться. Несчастливый малодушен. Счастье требует большой, большой внутренней свободы и силы – способной, среди прочего, отстранять от нас то, что нас от этого счастья-полноты уводит или удерживает. Это в своём роде бросание себя в мир как-в-омут-головой, фундаментом чего может быть только очень большое и глубокое доверие. Счастье – это жизнь в полный рост, при полном отдании себе отчёта во всём тяжелом и страшном, что есть в жизни. И, конечно, отсутствие страха – но какое-то очень особенное, с полным признанием того, что страшное – страшно. Может быть, и слово «счастье» не очень удачное – очень уж заболтано и тянет за собой чересчур много не идущих к делу ассоциаций, - но более подходящего сейчас не нахожу, вот и принимаю это – именно за то, что в нём есть, более или менее осознаваемый, смысловой компонент «полноты жизни».

Отработать жизнь, да; но отработать её не унылым и скрипучим «потом и тоской», а радостно, пытаясь стать вровень (при всём осознании невозможности этого) огромному дару мира.

И о чувстве вины

Вообще же, однако, я думаю, что чувство собственной вины – средство настолько сильнодействующее, что его следовало бы применять в гомеопатических дозах.

Более того, будучи передозированным, оно просто перестаёт действовать. Оно «нормализуется». Попросту привыкаешь с ним жить как с эмоциональным фоном, который не только не мешает, но и становится необходимым, как и было сказано, для полноценного существования. Однако в таком случае оно и не выталкивает из вины, из вызвавшего её ложного положения – то есть, не выполняет своего прямого, изначального и, по большому счёту, единственного назначения.

***
С другой стороны, подумалось: может быть, только стыд и вина – мои единственные возможности почувствовать – ну если и не прямо Бога, то, во всяком случае, Безусловное. (Как ни странно, даже страх – не в такой степени, по той, наверно, простой причине, что страх объединяет нас с животными). Стыд и вина – единственно возможные формы Безусловного во мне, формы соприкосновения с безусловным.

Едва ли не всякое чувство значит больше того, что оно значит «впрямую», но уж эти – особенно.

Подумалось ещё: если человеку бывает стыдно и он чувствует себя виноватым – он ещё не вполне атеист, что бы сам про себя ни думал. Этим Безусловное окликает нас, это одни из самых властных Его голосов.

Стыд и вина – единственный болевой глаз почти-слепца, позволяющий (скорее, заставляющий) хоть как-то видеть Безусловное.

Догонять

…мир должен дразнить да в руки не даваться, чтобы мы тянулись за ним. О, не затем непременно, чтобы мы «росли», с этой иллюзией я тоже уже рассталась – то есть с той, что человек (вот реальный, эмпирический, а не «человек в принципе») непременно на всех своих участках способен «расти», то есть не просто изменяться, но ещё и увеличиваться. О нет, у всех у нас есть пределы, в которые мы скорее рано, чем поздно, упрёмся; но дело не в этом. Дело в том, что недосягаемость и ускользание мира сообщает нам внутреннюю динамику и неожиданность внутренних событий.

Попросту говоря: реальность затем и убегает от нас, чтобы мы её догоняли.

(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ)

Записи из этого журнала по тегу «ДИКОРОСЛЬ»