?

Log in

No account? Create an account

Предыдущий пост | Следующий пост

Начало - здесь, а продолжение - здесь.

О природе непонимания и его последствиях, или Жертвоприношение разума

Что до главного послания Шпенглера, то оно оказалось, как было сказано, не таким уж и непрочитанным. Его именно прочитали и поняли, но потому и отшатнулись, и сделали вид, и убедили самих себя в том, что не поняли ничего: слишком неприятно было то, что прочитали и поняли.

Вначале его постарались опровергнуть. Несмотря на многочисленные успехи в опровержении частностей его концепции - именно благодаря этим успехам - стало, однако, постепенно выясняться, что это совсем не так уж удаётся. Дело здесь было не в доступных опровержению фактах и концепциях, но в глубинной интуиции, жить с которой очень трудно. Шпенглер высказал невыносимую правду, с которой человеческая гордыня смириться, вообще говоря, не может: правду о принципиальной, неустранимой ограниченности человеческих возможностей и о неподвластности, в конечном счете, истории и мира человеческому контролю. Особенно это было невыносимо для европейского сознания, в котором установка на стремление к тотальному контролю за происходящим в мире и в человеке является, вообще говоря, одной из основополагающих (не правда ли, только в таком мире смогла развиться и приобрести исключительную ценность идея свободы?...). По большому счету, опровергнуть это невозможно.

Но, слава Богу, форма, в которой всё это было высказано, оказалась вполне уязвимой. Поэтому многочисленные критики Шпенглера пошли путём более лёгким, окольным - и в культурном отношении невероятно плодотворным! Они стали опровергать многочисленные несообразности в его построении, натяжки, фактические неточности... И очень в этом преуспели.

Шпенглер умер в 1936 году. Спустя 3 года началась новая мировая война: одна из тех катастроф, в которых злонамеренный реакционер Шпенглер видел грядущее угасание фаустовской цивилизации. Стало уже не до Шпенглера. То, что его имя связали с собой - и, увы, не без оснований!!... - фашисты, разумеется, очень повлияло на историческую судьбу Шпенглера: надолго отбило охоту вглядываться в него - да, может быть, и вообще смотреть в его сторону - у порядочных людей, особенно у тех, кто не был профессиональным мыслителем. А время шло. За десятилетия фактический материал, в котором Шпенглер некогда выговорил своё чувство истории, успел безнадёжно устареть. И стиль, в котором высказано, тоже успел устареть. Теперь можно вспоминать как курьёз. Теперь уже безопасно. Не задевает.

Европейское культурное сознание вытеснило Шпенглера и, в полном соответствии с правилами подобных вытеснений, как следует оправдало это действие.

И, в полном же соответствии с теми же правилами, вытесненное осталось в культуре и работает в ней. Только не будучи узнанным. Тем сильнее.

“Почвенники”, истолковавшие Шпенглера как одного из своих предшественников, имели, конечно, на это свои основания, но были не вполне правы. Сам он, строго говоря, если и разделял “почвеннические” настроения, то с большими оговорками. (Он даже симпатизировал социализму!) В пятой главе первого тома “Заката” он прямо издевается над проектами спасения обреченного европейского мира. Он не призывал к спасению “культуры” - безусловно более близкой лично ему! - от “цивилизации”, поскольку считал, что этого сделать невозможно, как невозможно отменить старение и смерть.

А кроме того, он был уверен, что у каждого возраста культуры - как и у каждого человеческого возраста - есть своя правда и своя мудрость. Это очень трудно было принять тем, кому не нравилась и “цивилизация” в его изображении, и те человеческие смыслы, которые он находил возможным в ней увидеть. Это настолько вызывало внутреннее сопротивление у тех, кто причислял себя к сторонникам той или иной разновидности прогрессизма - что признание Шпенглером за жизнью в цивилизации своей неотменимой правды и своих смыслов прочитывалось обиженными идеологами чуть ли уже не как “приглашение к самоубийству” (Ю. Давыдов в 1983 году). Тут уж ни об анализе, ни о диалоге, ни о понимании не могло быть речи: включались защитные механизмы культуры, причём очень глубокого залегания - совсем не зависящие от персональной “злонамеренности” или “ограниченности” конкретных критиков Шпенглера.

Дело в данном случае, то есть, совсем не в том, насколько “прав” был Шпенглер в своём описании механизмов и перспектив культурного, в частности европейского, развития. Оно - в том, что он - оспорив возможность универсального, надёжного (и тем самым, в конечном счёте, успокаивающего) смысла истории - покусился на самую защитную суть культуры. Культура, в числе прочего - дом, которому назначено защищать человека от внечеловеческого хаоса. А Шпенглер посмел указать на то, что этот дом неизбежно ограничен своими стенами - и охвачен со всех сторон внечеловеческим, которое неизмеримо больше его и никак не может быть подвластно усилиям обитателей дома. То есть на то, на что люди обыкновенно предпочитают не смотреть - и это совершенно естественно! И на него набросились с самых разных сторон чуть ли не так, как будто он сам это внечеловеческое устроил.

Шпенглер, может быть, первым из европейцев почувствовал и дал понять, что нарушение естественных равновесий культуры и ее конец происходит в силу естественных же, неумолимых, неотменимых в своей естественности причин - ничуть не менее, чем их сохранение.

И этим он радикально отличается от всех, кто и в его время, и после говорил о “кризисе” европейской культуры. Все прочие говорили, по существу, вот что: европейской цивилизации угрожает кризис или даже гибель, потому что в ней то или иное “неправильно”. Скажем, она основывается не на тех ценностях, преследует не те цели, люди её совершают неправильные поступки или вообще неправильно живут. Этим они портят то, что вообще, само по себе, хорошо и вечно. Стоит только - главное, вовремя - исправить неправильное, как всё будет хорошо. А уж в рецептах, как и что исправить, недостатка не было.

Шпенглер же утверждал, что нет: что бы мы ни делали, как бы мы ни старались, какие бы “правильные” поступки мы ни совершали - всё равно есть и всегда будут вещи, которые не в нашей власти и в которых мы ничего не сможем исправить. Высказал он это предельно страстно, но увидел с бесстрастностью естествоиспытателя. И этого ему не простили.

Это прекрасно поняли уже его современники. И именно это истолковали как “пессимизм”, хотя интенции автора были, строго говоря, совсем другие. Его просто использовали для проживания, для объяснения себе, для оформления пессимистических настроений. Но ведь таким образом может быть проинтерпретировано и использовано едва ли не что угодно. Разве не пессимистичен материализм? - Умрёшь, черви съедят - и всё... ”Пессимистичен” любой эсхатологизм, утверждающий неизбежность конца. То же христианство питало на протяжении своей многовековой истории не только “оптимистические”, но и “пессимистические” настроения: например, связанные с ожиданиями конца света - в 1000 году, в 1666-м... А разве не пессимистична линейная схема истории Гегеля с прусской монархией в виде её сияющего завершения - для тех, кому в прусской монархии почему-либо неуютно? Разве не пессимистично обещание торжества коммунистического будущего для тех, чья жизнь и смыслы связаны с обречёнными ради этого на гибель (в том числе, насильственную) классами? Разве не пессимистично вечное возвращение: ты сейчас мучаешься и умираешь - потом родишься снова и точно так же будешь мучиться и умирать... - Но Шпенглер показался пессимистом из пессимистов, потому что был прочитан так: собственными силами в своих интересах устроить ничего нельзя.

Именно поэтому он, несмотря на громадную свою популярность, не смог дать основу для массовой идеологии, - что неспроста удалось, например, Марксу и Фрейду. При всём несомненно травмирующем воздействии на самочувствие европейского человека, эти революционеры мысли оказались в конечном счёте куда более комфортными, куда более укладывались в традиционные ожидания. У них человек всё-таки мог быть уверен в том, что может опираться на собственные силы и собственное разумение - и тогда всё будет хорошо. А Шпенглер нанёс по самолюбию и привычкам европейского активизма удар, который оказался слишком чувствительным.

Своему чувству естественности конца любого культурного, вообще человеческого состояния Шпенглер дал определённый образ - такой, какой позволили средства современной ему культуры, его собственное положение в ней, его ошелоляюще огромная эрудиция, его собственный душевный склад, в конце-концов. (Ясно же, что концепции, подобные шпенглеровским, совсем не из “эмпирического материала” выводятся - они возникают до и помимо него, а материал привлекают уже потом, в качестве не столько обоснования своего - по большому счету, они в нем и не нуждаются - сколько средства своего выговаривания.) Те, кто впоследствии видел в построении Шпенглера своего рода гигантскую автобиографию (К.А.Свасьян, например) - тоже, по сути дела, не ошибались - только не это в ней самое глубокое.

Безусловно, “цивилизация” не “нравилась” - и не могла “нравиться”! - и самому Шпенглеру. Но он, в отличие от многих своих критиков, и понимал, и, что особенно важно, готов был принять, что история и мир больше человеческих симпатий и антипатий, интересов, ожиданий, способности понимать, желания контролировать и устраивать.

Шпенглер времен “Заката Европы” не был склонен льстить ни одной из возможных человеческих позиций, поскольку попытался встать над ними всеми. Другой вопрос, насколько удалась такая попытка, насколько она могла удаться вообще (ведь и сам Шпенглер был всего лишь человеком своей культуры, со своими привычками, ценностями, интересами...) - нет ничего удивительного в том, что все эти привычки и ценности сказались в попытке выхода за их пределы. Важно и показательно то, что сама такая попытка была предпринята.

Несомненно, в этом стоит видеть большое интеллектуальное мужество. Кроме того, оно смогло стать возможным только в культуре, основные мыслительные привычки которой не одно столетие воспитывались естественными науками как образцом, естественнонаучным мышлением - как воплощением норм мышления вообще.

С тех пор давно уже стало сначала хорошим тоном, а затем и общим местом ругать естественнонаучные схемы - и сопутствующие им приемы мышления - в их применении ко всему, что выходит за пределы “природы”, в частности, к “гуманитарным” предметам, которые-де они не способны понять адекватно. Вполне возможно. Но, кстати, как далеко простираются границы “природы” - вопрос совсем не бесспорный. В каждой культуре, в каждом культурном состоянии он решается, практически, заново. Шпенглер с его моделированием культур по типу организмов оказался возможным как интеллектуальное явление только в новоевропейской культуре, в которой очень высокий статус имел естественнонаучный тип познания, поскольку за “природу” явно или неявно принималось, вообще говоря, всё. Именно поэтому приёмы анализа, к ней применяемые, и считались применимыми универсально - в том числе, и к анализу истории, общества, души: ведь это всё были разновидности природы. Интуиция “всё - природа” у Шпенглера приняла форму “всё - жизнь”. Но ведь это та же самая интуиция.

Конечно, сознательным намерением Шпенглера было предложить альтернативу механицизму, линейности, схематизму, которые господствовали в социальных науках его времени на правах уже, казалось бы, неоспоримых очевидностей. И он действительно ее предложил. Но благодарить за это он должен именно то интеллектуальное бесстрашие, которое было воспитано у новоевропейских мыслителей естественными науками как источником познавательных идеалов.

Они приучили европейский ум смотреть на вещи отстранённо, бесстрастно, сформировали в нем идеал и мыслительные навыки “объективности”: необходимости (и возможности!) видеть предмет анализа, не оглядываясь на собственные интересы, привычки, цели, ограниченности - даже если это очень мучительно. Разумеется, это может и принимать форму “бесчеловечности”, и переживаться как таковая - действительно, есть такая тенденция. Но они научили европейского человека смотреть за собственные пределы и превосходить самого себя.

Механицизм, линейность, эволюционно-прогрессистский схематизм в моделировании истории ко времени Шпенглера давно уже превратились из средств “выхода за пределы” в удобные, успокаивающие, убаюкивающие привычки ума - приняли себя за мир и успокоились. В самом существе европейского отношения к миру - и не только интеллектуального, а, пожалуй, и экзистенциального (вообще эти вещи неразрывно связаны) - заключена периодическая проблематизация собственных оснований: если угодно, это и есть одно из таких оснований. Поэтому и Шпенглер с его вызовом, и бурная реакция на него со всеми её преувеличениями и с последующим вытеснением - были совершенно, по сути дела, неизбежны. Частности ситуации могли быть разными, но в самом типе ее нет ничего удивительного.

Значение труда Шпенглера, совершенно независимо от степени его спорности, поэтому ещё и вот в чём: он возник в русле выработки форм, в которых тогда европейская рациональность нащупывала собственные границы, выходила за них и устанавливала новые - и сам был одной из таких форм.

“Кризис науки”, произведший такое впечатление на рубеже веков, растянувшийся на целый век и многим показавшийся посрамлением “рациональности” и обнаружением бессилия и ограниченности “науки” - был, разумеется, кризисом не столько науки и рациональности, сколько их частных, исторически определенных форм - которые европейский ХIХ век, во вполне естественной гордыне и не менее естественном ослеплении, принял за науку и за рациональность вообще. Вот “кризис” и дал возможность научиться видеть, что и наука, и рациональность, и многое другое могут быть гораздо шире их исторически “случайных” форм. (Не удивительно ведь, что именно в этом веке задумались о культурных формах как о явлении!) И что, значит, их исторически сложившиеся понятия могут быть и должны быть расширены.

А в тот момент, когда “рационалистическое” и “научное” (отождествлявшееся с сухо-схематическим и т.п.) как будто стали терять авторитет и убедительность - настало время для вывода на поверхность, воспоминания, изобретения иных способов видения и понимания мира - в частности, того же эстетического, - и такого использования их потенциала, которое раньше не было возможным. Именно этим и занимался Шпенглер. “Наука” как бы потеснилась, позволяя обнаружиться и развиться тем формам понимания и культурного действия, которым впоследствии предстояло быть с нею в многообразных отношениях соперничества, противостояния, взаимного отрицания, диалога, различных вариантов сотрудничества - и таким образом, способствовать ее собственному росту.

Но, чтобы эти “новые формы” смогли возникнуть, оказалось необходимым нечто куда большее, чем умозрение. “Оптика” этого рода - структура глаза, а не очки, которые можно и надеть, и снять. Её изменения всегда болезненны, поскольку происходят в самом видящем органе - и даже во всём, несущем его, организме.

Напряжённый лиризм, личностная интонация, страстная эмоциональность, суггестивность, яркая образность “Заката Европы”- именно отсюда: это пережито всем существом. И не потому, что-де это индивидуальная биография Шпенглера, высказанная в образах культур, а как раз потому, что это намного превосходит любую индивидуальную биографию. И вовсе не оттого, что это “художественная литература”. Обычно такое действительно бывает в художественной литературе, поэтому спутать очень легко. Но мировоззрение Шпенглера - отнюдь не эстетическое “по своей сути”, хотя эта точка зрения получила широкое распространение. Томас Манн, например, назвал “Закат Европы” “интеллектуальным романом”. Он не то чтобы ошибся - он сказал не всё: принял за сущность то, что было только оболочкой, неизбежной формой выговаривания. “Эстетическим” Шпенглер пользуется как одним из исторически сложившихся средств - которое оказалось более пригодным для его целей, чем, скажем, возможности традиционной науки или традиционной же философии. Шпенглер вёл речь об уделе человеческом - о том, чего нельзя высказать в логической, тем более в логически непротиворечивой форме: это предшествует логике. Именно поэтому и критика учёных-профессионалов, и восхищения эстетов били и бьют мимо цели. “Закат Европы” - не научное суждение и не эстетический акт. Это суждение и акт экзистенциальные.

От “эстетизма” у него, в сущности, только одно: чувство целого, которое предшествует всем деталям, в которых выговаривается, и способно остаться верным, даже если все детали окажутся ложными.

Конечно, Шпенглер потому - по многим своим установкам - ниспровергатель предшествующей рационалистической традиции, что целиком вышел из неё и продолжает её в других формах. Потому он и “рубит сук, на котором сидит”, что не может этого не делать. Отличительная особенность - пожалуй, уникальность - этой традиции в том, что она воспитывает своих ниспровергателей и только благодаря им может существовать дальше.

В “Закате Европы” европейский разум заглянул за свои пределы: за пределы того культурного мира, который был его условием, казалось - им самим. Это - жертвоприношение европейского разума, оказавшееся необходимым для того, чтобы он продолжал оставаться самим собой. “Классический” разум должен был совершить невозможное, умереть - чтобы смог родиться разум “неклассический” (те самые “новые формы”). Он точно так же, как и его ”классический” предшественник, чувствует своей задачей победить запредельное - но отношения с этим запредельным у него уже другие. “Неклассический” разум живёт в запредельном. Он знает себя как собственную невозможность.

С тех пор, как Шпенглер был реабилитирован в европейском общественном мнении, принято считать, что-де он своими заблуждениями сделал для науки больше, чем открытиями. Но дело-то не только в этом - даже не в первую очередь в этом. Своими интуициями, лежащими глубже “заблуждений” и “попаданий”, он для культуры в целом сделал больше, чем она тогда оказалась готова признать и принять. Поэтому его и пришлось адаптировать в разъятом на фрагменты состоянии. И именно поэтому его фрагменты были адаптированы.

Что характерно, едва ли не важнейшим условием профессиональной переработки интуиций Шпенглера оказалось включение их в такие цельности, которые так или иначе содержали в себе идею возможности сознательного устройства перспектив. Арнольд Тойнби - первый, кто ещё при жизни Шпенглера поставил разработку его идей о множественности культурных миров и их внутреннем структурном единстве на строго-научную основу - немедленно дополнил представление о несомненном “кризисе” “цивилизации западного христианства” мыслью о том, что печального её конца можно избежать: например, “единением в духе” посредством приобщения к экуменической религии. - Независимо от степени реалистичности проекта, всё было принято.

Даже если это - иллюзия, она, видимо, принадлежит к числу жизненно необходимых. Для роста и выживания человека иллюзии ничуть не менее необходимы, чем ясное и беспощадное видение. Более того, у них даже своя правда. Случай Шпенглера - один из тех, что даёт возможность над этим задуматься.

Судьба же идеи “конца культуры” оказалась парадоксальной. Она была ассимилирована европейской культурой и из острого, до невыносимости, экзистенциального переживания превратилась в одну из устойчивых тем культуры, определяющих её лицо; в топос со своей топографией. Она стала даже едва ли не общим местом. Превратившись некогда из источника в реку, она теперь может стать плотиной - препятствующей пониманию и чувствованию живых ситуаций. Следовательно, она обречена на преодоление.

...Между прочим: раз идея-интуиция принципиальной неподвластности человеку судьбы, принципиальной ограниченности даже самых больших человеческих возможностей - столь непопулярная по самому своему типу у европейцев - оказалась вытесненной на периферию “культурного зрения”, ей неизбежно придется стать предметом внимания и переживания в нашу эпоху с её пересмотром “классического” деления культуры на периферийные и центральные области, с её обострённым вниманием к бывшим окраинам. Мы ещё к этому вернёмся.

Комментарии

( 3 комментария — Оставить комментарий )
hrprofessional
8 июн, 2007 10:48 (UTC)
Сложно найти лучше, чем произведения Манна...
gertman
12 июн, 2007 23:19 (UTC)
Вы имеете в виду его мнения о Шпенглере или вообще всё, им написанное?
je_anna
22 июн, 2007 08:42 (UTC)
Ольга, специально вернулась сюда сказать своё огромное спасибо за эту публицистику о Шпенглере. Распечатала эти три поста о нём сразу как появились для повысить свой образовательный уровень и вообще любопытства ради. Время для чтения выдалось лишь в эту субботу, взяла распечатки с собой в дорогу - чтение захватило, история рассказана потрясающе интересно - сложные довольно вещи (в смысле глубокие с точки зрения донести основную волну смыслов) преподнесены хорошим вменяемы (6)) публицистическим языком. Настоящее наслаждение для ума (уж того который есть) ну и следовательно для его зарядки :)) А вообще,обзор действительно потрясающий по своей аналитичности - которая к тому же, скажем, не отягощена терминами, а скорей эссеистична.. - и оттого интересна почти как роман. Нужно будет обязательно ещё разок вернуться, перечитать - для получше осознать некоторые и базовые вещи и те смыслы-выводы, которые осознав и примерив на собственное мироощущение, выводите на этих страничках Вы. Потому что они и меня взволновали и заразили даже. Вчера читала биографию Зингера (знакомая по жж в Топосе опубликовала) и почему-то мысли о его судьбе пересеклись теми, что были осознаны (или полуосознаны) в Вашей статье о влиянии шпенгллеровской идеи (идей, мыслей) на историю жизни обществ вообще и конкретных личностей как продуктов любого общества в частности. Знаете,Оля, Вы удивительная и интереснейшая женщина - такая редкостно умная, но не замороченная умница - простите мне эту фамильярность, ладно ?:) - это просто эмоция, которую частенько хочется в благодарность от чтения многих ваших статей выразить. Вот и выражаю :)).
( 3 комментария — Оставить комментарий )