gatto

Дикоросль-51

«Текущая» сущность поэзии, видимо, всегда связана с более всеобъемлющими, общекультурными задачами, ими определяется. Поэтому, кстати, не исключена и такая ситуация: что для одной эпохи не считается поэзией / не воспринимается как поэтическое — для другой эпохи поэтическим будет, и наоборот.

Ольга Балла-Гертман

ДИКОРОСЛЬ

https://7i.7iskusstv.com/y2021/nomer9/balla/

(продолжение. Начало в №11/2017 и сл.)

Сбрасывая шкуру

Осень (бубнят на ухо, подсказывая, сложившиеся инерции) — время возвращений, замыкания разомкнутого, завершения начатого. Уезжание куда-то осенью — это выведение, буквально выдёргивание себя из естественно сложившихся инерций, движение поперёк собственных душевных волокон. Осенью хочется уворачиваться внутрь, поглубже внутрь — как цветок закрывается с заходом солнца и живёт там внутри своих лепестков, — перемещаться как можно более полно в ночь, в ночную работу, в молчание. Мне, медведю, хочется в берлогу, — в преддверии зимы медведями овладевают берложные настроения. В отправлении себя, сопротивляющейся, куда бы то ни было в эту взывающую ко всей нашей интровертности пору чувствуется даже некоторое насилие над собой. Хотя головой, конечно, понимаешь, что такие вещи обычно способствуют внутренней пластичности. Ради неё, в общем-то, и отправляешься. Ради чего же ещё.

Всё-таки, уезжая, разрываешь ткань жизни, прерываешь плетение её волокон, оставляешь в ней дырку. Больно и ей, и тебе. Потом вернёшься — будет зарастать.

Осень, конечно, обостряет чувство дома (и его ценности), делает более резкими (переступишь — режешься) границы (между разными областями бытия, да). Осень — время границ, пределов, меры; чётко размечает пространство, учит вписываться, смиряться (осваивая свободу, значит, прежде всего во внутренних областях). Позволять Творцу прятать тебя, как перстень, в футляр.

Ещё и поэтому осенний отъезд (особенно — далеко) — поступок; даже, высокопарно говоря, экзистенциальный акт. Сбрасывание шкуры, которой хочется прирасти и не отдираться, которая тебе в точности по размеру. А ты её рррраз! — с себя — и вперёд.

Ясность и цельность

Есть места (в мире вообще; я думаю о таких в Москве, которая, подобно Вене у Андрея Левкина, — «операционная система» для самоустройства человека) которые приводят в порядок ум (примерно как математика), и есть, которые создают гармонию в душе, устраивают динамическое равновесие её разнонаправленных, разноскоростных и разнообъёмных процессов. Совсем коротко говоря: пространства, отвечающие за ясность — и пространства, отвечающие за цельность. (Понятно, что ясность и цельность могут совмещаться в одной отдельно взятой голове, но делают они это совсем не всегда и не обязательно. И не всякий раз бывают нужны одновременно.) К пространствам первого типа у меня относится Чертаново. К пространствам типа второго — окрестности Ленинского и Ломоносовского проспектов, метро «Университет», Воробьёвых гор (это — самое сильное по воздействию из моих уравновешивающих пространств). — В разные части города отправляешься за разным эмоциональным и «экзистенциально-пластическим» опытом, затем, чтобы внутренне принять разную, соответствующую этим пространствам, ими создаваемую форму. Городом лепишь себя.

К самопрояснению

Collapse )
kovcxeg

Таласса! Таласса!

Ольга Балла

Таласса! Таласса!
Море в архаических, традиционных, фольклорных представлениях

Знание — сила. — № 9. — 2021.

Море завораживает, море убивает, волнует, пугает, а еще смешит, иногда исчезает, при случае рядится озером или громоздит бури, пожирает корабли, дарует богатствами, не дает ответов; оно и мудрое, и нежное, и сильное, и непредсказуемое. Но главное — море зовет.

Алессандро Барикко. Море-океан

Когда философа Анахарсиса спросили: «Кого больше: живых или мертвых?», он, в свою очередь, спросил: «А куда вы относите плавающих в море?»

О, человек простой —
как соль в воде морской:
не речь, не лицо, не слово,
только соль, и йод, и прибой


Ольга Седакова


Море зовет. И волнует, и пугает, и, действительно, убивает, — но тем сильнее, упорнее, таинственнее будоражит воображение человека. Но почему? И с каких пор?

Очень похоже на то, что — с самого начала человеческой истории и даже с времен более ранних.

«Человек, который прочел Пушкина или Мандельштама, уже не может смотреть на море просто так», — сказала некогда философ Марина Михайлова во время одной из передач петербургского радио «Град Петров», в которой обсуждались судьбы слова «море» в русской и мировой поэзии и культуре. Истинная правда — но дело в том, что «просто так» человек не мог смотреть на море никогда. Разве что — человек, находившийся совершенно вне культуры, — но такое состояние должно быть сочтено все-таки скорее дочеловеческим.
Сколько человек знал море, столько он его и домысливал.

Collapse )
gatto

Я всегда шофар

Ольга Балла

Я всегда шофар

Вещь: литературный журнал. - № 1 (23). - 2021.
(Журнал в целом: https://www.senator-perm.ru/publish/vesch/ )

Йегуда Амихай. Сейчас и в другие дни / Пер. и сост. А. Бараша; послесл. Ю. Левинга. — Екатеринбург; Москва: Кабинетный учёный, 2021. — 100 с. — (InВерсия; вып. 9).

Йегуда Амихай (1924–2000) — один из самых значительных поэтов Израиля. Признанный классик, переведённый на десятки языков, включённый в школьные программы, причём и за пределами своей страны, — он — часть уже скорее мировой, чем одной только израильской культуры и жизни. У нас он известен и прочитан меньше, чем стоило бы. Вообще-то Амихай немного переводился у нас и раньше, но русский облик, близкий, по свидетельствам понимающих, к настоящему (об этом говорит автор послесловия к книге Юрий Левинг; нам, иврита не знающим, остаётся лишь верить ему на слово), он стал обретать только трудами Александра Бараша, русского поэта и давнего иерусалимского жителя. Эта небольшая книжечка — уже второй книжный результат многолетней работы Бараша над переводами из Амихая, второй том его неформального русскоязычного избранного (первый его том, сборник «Помнить — это разновидность надежды», вышел в издательстве «Книжники» два года назад). В Израиле полное собрание стихотворений поэта на иврите составило пять томов (2002–2004), и русского Амихая Бараш выращивает медленно, следуя хронологическому порядку, в котором в этом пятитомнике тексты идут друг за другом. Стихотворения не датированы, и лишь на основании отдельных беглых указаний мы можем догадаться, что для этой книжечки, по всей вероятности, взяты стихи из середины жизни поэта и второй её половины.

Если сейчас, в середине жизни, я думаю
о смерти, я делаю это будучи уверен,
что в середине смерти — вдруг подумаю
о жизни, с той же успокаивающей печалью
и отстранённым взглядом, как у тех,
кто видит, что их предсказания сбываются.


Здесь — Collapse )
za granqu

Скоропись 9-21:

скоропись ольги балла

Знамя. - № 9. - 2021. = https://znamlit.ru/publication.php?id=8088

Светлана Михеева. Некто творящий: Восемь эссе о поэтах. — М.: Белый ветер, 2020.

Список авторов, анализируемых поэтом, прозаиком, эссеистом Светланой Михеевой, выглядит едва ли не предельно разнородным (позже внимательный читатель поймет, что это принципиально): Ксения Некрасова, Леонид Аронзон, Николай Рубцов, Намжил Нимбуев, Борис Чичибабин, Владимир Соколов, Нонна Слепакова, Михаил Анищенко. Ни поэтическая манера, ни общность поэтических задач, ни значительность в истории русской литературы, ни, наконец, степень известности их явно не объединяют. Многие ли, в самом деле, знают, кто такие Намжил Нимбуев (между прочим, — как, по крайней мере, утверждает автор, — создатель бурятской поэзии на русском языке, бурятского русскоязычного поэтического самосознания!) и Михаил Анищенко? Многие ли вспомнят сегодня (по словам автора, незаслуженно забытого) Владимира Соколова?

Но что же тогда?

За таким выбором, разумеется, стоит Collapse )
babylon

К поэтике памяти

Ольга Балла

К поэтике памяти

Знамя. - № 9. - 2021. = https://znamlit.ru/publication.php?id=8086

Олег Лекманов. «Жизнь прошла. А молодость длится…»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» / Под общ. ред. Н.А. Богомолова. — М.: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2020. — (Чужестранцы).

Комментарий историка литературы, профессора Школы филологии гуманитарного факультета НИУ ВШЭ Олега Лекманова1 к первой части мемуаров поэтессы Ирины Одоевцевой (1895–1990) имеет целью не просто пересмотреть то устойчивое представление, согласно которому этот «богатый источник информации о Николае Гумилеве и других русских поэтах начала XX века», при всей своей несомненной увлекательности и художественности, мягко говоря, не слишком достоверен. Да, репутация мемуаров Одоевцевой в смысле их отношений с истиной издавна очень невысока. «Эта пара — Иванов и Одоевцева — чудовищные вруны», — сказала в свое время, как припечатала, Надежда Мандельштам, — и если бы только она одна. На репутацию воспоминаний Одоевцевой «в кругах свободомыслящей интеллигенции» «решающим образом», пишет автор во введении, повлияла уничтожающая их оценка одной советской читательницы, обладавшей безусловным авторитетом, — Анны Андреевны Ахматовой.

Надо ли говорить, что оценивающие — не исключая Анны Андреевны — и сами были Collapse )
za granqu

Дикоросль-50

Ольга Балла-Гертман

ДИКОРОСЛЬ

(продолжение. Начало в №11/2017 и сл.)

https://7i.7iskusstv.com/y2021/nomer8/balla/

Время дистанций

Всё-таки будничные дни куда милее мне, чем праздничные, с их (праздничных) напряжёнными внутренними обязательствами. Будни оставляют человека (по крайней мере, человека, определённым образом устроенного) внутренне свободным, они позволяют дышать. Будни — время дистанций. В них плаваешь, как в аквариуме с прозрачной водой, насыщенной кислородом.

Вплыли в август: лето начинает насыщаться чистым, острым кислородом убывания.

Когда переваливаем за мой день рождения, год начинает кончаться (чувствую себя пограничным существом, стражем врат). Он у меня — водораздел: чётко делит год на две почти равные части. После него линия года начинает идти всё резче вниз — к корням, к основаниям. Уходить из иллюзорного света — в верную темноту, из внешнего — во внутреннее, из слова — в молчание.

К утешениям безутешного

Совершенно же очевидно, что бCollapse )

(Продолжение следует)
babylon

Вдруг стали стоп

Ольга Балла-Гертман

ВДРУГ СТАЛИ СТОП

(О книге: Мария Степанова. Священная зима 20/21. – М.: Новое издательство, 2021. – 52 с.)

https://literratura.org/issue_criticism/4648-olga-balla-gertman-vdrug-stali-stop.html

Языком исторического времени (разных исторических времён – родственных друг другу в том, что все они историчны и преходящи), взятыми из него деталями (всегда, в конечном счёте, случайными – и при этом не случайными никогда) Мария Степанова в своей новой поэме – это именно поэма, цельное повествование – говорит о процессах времени большого, метафизического. О вымерзании времени, о вымораживании жизненных соков и о том, каково человеку в таких обстоятельствах, превосходящих его настолько, что не в его власти на них повлиять. Ссыльного ли поэта, влюблённую ли императрицу, отважных ли путешественников в дальние чуждые страны или в самый Ад – всех, независимо от их особенностей, темпераментов, жизненных позиций, намерений, – накрывает одна зима.

С одной стороны, понятно, что это в полной мере злободневное, ситуативное (в конечном счёте – политическое) суждение, высказанное поэтическими средствами, на что со всем намеренным простодушием указывает дата в самом названии книги: «20/21», – почти дневник, во всяком случае – хроника. Разговор с поэтом о книге на радио «Свобода» тоже назывался прямым (и не без огрубления) указанием на, так сказать, ближайшие текстопорождающие обстоятельства: «Священная зима пандемии» (1), и самоочевидно, что не одна только болезнь имеется тут в виду, да и вряд ли она в первую очередь.

С другой – на то они и Collapse )
gatto

Звезда-молочай

Ольга Балла

Звезда-молочай

Послесловие к: Богдан Агрис. Паутина повилика: Вторая книга стихотворений. — М.: Русский Гулливер, 2021.

Мне уже не раз случалось говорить о том, что Богдан Агрис, второй сборник которого мы сегодня открываем (первый, «Дальний полустанок», вышел в «Русском Гулливере» в 2019 году), - поэт-мыслитель, поэт-натурфилософ, продолжатель линий Тютчева, Мандельштама (который иногда нет-нет да промелькнёт здесь в виде полускрытой, полувросшей в речь цитаты – «…к чему тогда что всюду царь отвес», «мы с тобою поедем / и на ша, и на ща, и на ха»; узнаются его интонации: «Поверните меня на шершавой реке, / укачайте в пустом тростнике»), раннего Заболоцкого (слышны и его интонационные ходы: «вяхирь, вихревой мой вяхирь - / возвращайся за окно») и, глубже, - до самого Ломоносова. Впрочем, натурфилософия у него – только один слой, сильный и важный, но не единственный и не предельный, - в некотором смысле она – инструмент для задач более важных, шаг на пути к ним, язык для разговора о них. Как признавался сам автор, та природа, что занимает его, - «образ метафизической сферы вообще». Геологическими, ботаническими образами он нащупывает и выявляет структуры бытия как такового, природа за эти структуры в полной мере представительствует как их красноречивое и точное выражение. Для такой роли, по разумению автора, непригодна «сырая эмпирическая» природа (которую, добавлю от себя, он тем не менее видит пристально и точно, даже знает её по естественнонаучным именам), - она должна быть, полагает он, «предварительно обработана натурфилософским усмотрением».

Таким образом, Collapse )
mogendovid

[О переводах Шломо Крола из Ицика Мангера]

Ицик Мангер. Жертвоприношение Ицика и другие стихотворения // Артикуляция: литературно-художественный альманах. – Выпуск № 16. – 2021. = http://articulationproject.net/12368
// Еврейская панорама № 87 (9). - Сентябрь 2021. - Элул-Тишрей 5782 https://evrejskaja-panorama.de/article.2021-09.zhertvoprinoshenie-itsika-i-drugie-stihotvoreniya.html

Альманах «Артикуляция», ставящий себе целью «как можно более многостороннее отражение современной литературы в ее немассовом сегменте» (там вообще, важно заметить, случаются публикации на волнующую нас тему, а одна из пяти его редакторов – израильский поэт Гали-Дана Зингер, так что мы будем еще, думаю, не раз говорить об этом издании), опубликовал, к нашей радости, несколько поэтических переводов из Ицика Мангера, сделанных израильским переводчиком Шломо Кролом.

Умерший в 1969-м Мангер – не то чтобы современная литература в строгом смысле. С другой стороны, он такая важная часть идишского языкового и этнического самосознания и самочувствия, что его можно включать в большую современность не дрогнув, тем более что на русском языке он до сих пор не очень прочитан; и многие ли русские читатели его знают? А вот переводы из него – безусловно, событие современной русской словесности.

У Мангера, одного из крупнейших лириков своего столетия, уроженца австро-венгерских Черновиц, жившего в Польше, Франции, США и oкончившего свои дни в Израиле, писавшего на идише, вообще немного публикаций на русском, хотя советская власть, при которой его у нас не печатали, а песни на его стихи, о которых совсем уж никак невозможно было сделать вид, что их не существует («Ойфн вег штейт а бойм», «Ди голдене паве», например, – это он), объявляли «народными», – уже тридцать лет как кончилась. Мне удалось найти три сборника переводов из него и еще книгу «Бумажные мосты: Пять еврейских поэтов», куда его стихи вошли наряду с текстами Мани Лейба, Мойше-Лейба Галперна, Г. Лейвика, 3ише Ландау. Теперь Шломо Крол перевел пять его стихотворений: «Жертвоприношение Ицика», «Королева Иезавель», «Царь Давид», «Ветряк» и «Эпитафия», – и русскоязычный читатель сможет оценить их – одновременно – лирическую пронзительность и грозную, библейскую мощь.
babylon

[О книге: Хелена Янечек. Герда Таро. Двойная экспозиция]

Хелена Янечек. Герда Таро. Двойная экспозиция / Перевод с итальянского Ольги Ткаченко. – М.: ИД «Книжники», 2021. – 328 с.: ил. ISBN 978-5-906999-62-7

// Еврейская панорама № 87 (9). - Сентябрь 2021. - Элул-Тишрей 5782 = https://evrejskaja-panorama.de/article.2021-09.gerda-taro-dvojnaya-ekspozitsiya.html

Героиня художественного повествования Хелены Янечек – тоже историческое лицо: первая в истории женщина – военный фоторепортер, погибшая во время гражданской войны в Испании за пять дней до своего 27-летия. Известна она под именем (псевдонимом) Герды Таро, а еще более – как Роберт Капа.

…Tааак, позвольте! Ведь все же знают, что Капа – на самом деле Эндре Фридман, классик документальной фотографии, основоположник военной фотожурналистики (см. «ЕП», 2019, № 5). Да, но это потом Капа отождествился с одним только Фридманом уже после смерти Герды. А вначале этот псевдоним был придуман ими на двоих.

И как знать, не будь Герды – был бы классик? В основе его снимков – их общая оптика.

Книга – художественная, но построена на документах, выстроена как монтаж из разных свидетельств о жизни и личности героини. И вначале – двое счастливых влюбленных на фото: добровольцы-анархисты, Барселона, август 1936-го. Снимали Фридман и Таро вместе. Вышел почти автопортрет.

Эндре и Герда, евреи из разных стран: он – из Венгрии, она – из Германии, оба – всеевропейцы. Вместе изучали фотоискусство в Париже, вместе придумали «американского журналиста Роберта Капу», от имени которого продавали фотографии. И вместе в 1936-м отправились в Испанию: оба – антифашисты.

«В начале августа 1936 г. многие устремились в Барселону, чтобы быть вместе с народом, который первым в Европе решительно повел войну против фашизма. Они рассказывают об охваченном волнениями городе на всеобщем языке: страницы газет и журналов с их фотографиями выставлены в витринах киосков по всему миру…»

Аннотация к книге выразилась удачно: Герда – не столько главная героиня, сколько «главный нерв» книги. Вокруг ее истории устами четверых своих повествователей Янечек выстраивает картину времени и рассказывает о рождении репортажной фотографии: Герда была из числа сыгравших в этом ключевую роль.