?

Log in

No account? Create an account
Литературные итоги первого полугодия 2018 // http://textura.club/itogi-pervogo-polugodiya/

Спрашивали следующее:

Textura обратилась к нескольким писателям, критикам, филологам с вопросами:

1. Чем запомнилось Вам прошедшее условное «полугодие» (январь-июнь 2018)? Какие события, имена, тенденции оказались важнейшими в этот период?

2. Назовите несколько самых значительных книг прошедшего полугодия (поэзия, проза, нон-фикшн).

3. Появились ли на горизонте в этот период интересные авторы, на которых стоит обратить внимание? Удивил ли кто-то из уже известных неожиданными открытиями?

и что сказал библиофаг?Свернуть )

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/349178.html. Please comment there using OpenID.

Метки:

Ольга Балла

От истории – к теории

The Art Newspaper Russia. - № 65. - Июль-август 2018.

Олег Кривцун. Основные понятия теории искусства: Энциклопедический словарь. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2018. – 448 с.

Читателю неспроста покажется, что название книги ему уже знакомо. Оно – почти прямая цитата (как в первых же строках книги признаётся автор) и отсылает нас к знаменитому труду швейцарца Генриха Вёльфлина, от названия русского перевода которого отличается всего одним словом «Основные понятия истории искусства». И это, думается, неспроста: заменив вёльфлиновское понятие с «истории» на «теорию», создатель этого авторского, персонального словаря – теоретик искусства, доктор философских наук Олег Кривцун – обращает внимание на ведущую интуицию всего своего интеллектуального предприятия: на всестороннюю теоретическую аналитику предмета исследования во всём многообразии его форм.

Со времени выхода книги Вёльфлина, впервые изданной в 1915-м, минуло больше века – и сменилось несколько культурных эпох. От первоиздания её русского перевода (1930) нас тоже отделяет почти уже девяносто лет. Однако, похоже, попытки систематизировать в сопоставимых масштабах накопленный с тех пор художественный опыт (не говоря уж о неотделимом от него, питающем его опыте человеческом) за всё это время не предпринимались – по крайней мере, на русском языке. Эта – первая. Притом, подобно вёльфлиновской, - дерзко-единоличная. Автор, разумеется, стоит на плечах гигантов и работает в коллективе единомышленников – в Институте теории и истории изобразительных искусств Российской академии художеств (где он состоит действительным членом). В интенсивном диалоге с коллегами по институту осуществлена и эта работа – под статьями словаря мы обнаружим множество ссылок на их авторские и коллективные труды. Поэтому словарь может быть прочитан и как сумма их общего многолетнего исследовательского опыта.

Мысль Кривцуна, конечно, движется путями, намеченными его швейцарским предшественником – который, напомним, впервые создал возможность говорить об универсалиях формообразования в искусстве строго-терминологически и предложил соответствующую терминологию. Ту же работу – понятийного оснащения новейшего эстетического опыта - продолжает и Кривцун. Но он существенно расширяет поле разговора – при том, что состав его словаря не лишён и избирательности, и неминуемо ей сопутствующей произвольности. Понятно, что словарь отражает личные исследовательские пристрастия автора, чьё внимание сосредоточено главным образом на искусствах изобразительных, несловесных: на живописи, графике, скульптуре, архитектуре, дизайне, фотографии - в соответствии с этим центр разговора заметно смещён в эту сторону («Перформансу» и «Инсталляции» место среди словарных статей, правда, нашлось, а вот «Театру», «Кинематографу», «Фильму» - нет, не говоря уже о «Литературе» или «Музыке», а уж они ли не искусства. Нет и «Каллиграфии», а уж она ли не пластическое искусство, она ли не графика). Речь тут идёт не столько о полноте охвата – которая и впрямь была бы под силу целому авторскому коллективу, состоящему из представителей разных специальностей (и потребовала бы куда больше времени ввиду безбрежности искусства), сколько о том, чтобы подходить к этому неохватному целому с неожиданно-разных сторон (тут и оказывается кстати алфавитный принцип организации словаря, сополагающий разноприродное: «Архитектуру» с «Богемой», «Самоценность искусства» - со «Скульптурой»), беря с этих разных сторон смысловые пробы на анализ. Кроме того, анализ пластических форм он дополняет антропологической рефлексией, говоря об искусстве как о важнейшей области самоосуществления человека.

Во всяком случае, предлагаемая Кривцуном система понятий (а перед нами, безусловно, - система, открытая, способная разращиваться в разные стороны: при переизданиях и доработках сюда могут входить всё новые области внимания) призвана работать на материале разных искусств и художественных практик, включая и отдельные произведения (статьи Картина», «Скульптура»), и институты («Музей», «Музей 2.0») и рефлексию обо всём этом («Критика художественная»). Каждое из упоминаемых и имеющих возникнуть искусств и практик предстаёт здесь частным случаем искусства как целого, пронизанного во всех своих областях общими закономерностями – универсалиями художественного творчества и восприятия.

Охота за древом

Еврейская панорама. - № 6 (48). - Июнь 2018.

Александр Милитарёв. Охота за древом: Стихи и переводы. – [б. м.]: Издательские решения, 2018. – 466 с.

Еврейскую тему и тут нет оснований ни считать главной, ни вообще относить к числу несущих конструкций этого огромного сборника – суммы поэтического опыта автора за труднопредставимые, наверно, и для него самого шесть десятилетий. Задачи у книги в целом другие, и, если уж подыскивать им формулировку, можно сказать, что это – диалог с мировой культурой (тем более, что две трети сборника составляют переводы с языков, справедливо именуемых мировыми, – с испанского и английского). Александр Милитарёв – лингвист-компаративист, специалист по применению лингвистических методов в реконструкции этнокультурной истории, много лет занимающийся разработкой единого генеалогического древа языков мира. Здесь – его поэтический комментарий к собственной жизни, публиковавшийся до сих пор лишь частично.

Но я беру на себя дерзость говорить о поэтической и переводческой автобиографии Милитарёва и в здешнем контексте тоже не только потому, что одна из его специальностей – библеистика, а одно из важных направлений его исследовательского внимания – еврейский феномен в истории. Нет, книга в этом контексте вообще не чужая. В том древе (конечно же,
Мировом), за которым годами охотится автор, ясно видна еврейская ветвь.

Еврейская фамильная, родовая, историческая, символическая память для автора, для его самопонимания и определения своего места в мире важна даже при том, что здесь она – не столько текст, сколько подтекст, время от времени выходящий на поверхность. «Обрывок еврейского венка» глубоко в сердцевине книги – редкий и тем более ценный случай прямой речи об этом.
Впрочем, что такое национальная ли, культурная ли, любая ли другая принадлежность, как не способ диалога с мировой культурой, как не один из множества путей, которыми только и можно в нее войти? Не говоря уж о том, что одной из важнейших черт еврейского культурного опыта всегда виделась мне именно всемирность.

Ольга Балла-Гертман

Некошерные дела

Еврейская панорама. - № 6 (48). - Июнь 2018.

Иван Квас. Некошерные дела / Перевод с венгерского П. Борисова. – М.: Три квадрата, 2018. – 124 с.

Нет, еврейская тема здесь – как будто не центральная. Главный предмет внимания в книге венгерского историка, специалиста по русской истории и культуре, основателя и руководителя Центра русистики Будапештского университета Дюлы Свака (под маской Ивана Кваса, как выясняется в конце, скрывается именно он) – совсем другое: отношения между своим и чужим. О том, каково быть не вполне своим среди людей другой культуры (и тут возможен весьма широкий диапазон эмоций и ситуаций – от взволнованности и заинтригованности до, с одной стороны, отталкивания, а с другой – хоть бы и до страстной влюбленности). Прежде всего это – история отношений автора с русской культурой, приведшая к тому, что он не просто стал одним из крупнейших венгерских русистов, но, более того, полюбил Россию, ее культуру и ее людей.

Правда, пишет Свак как будто не вполне о себе – свой опыт он передоверяет герою по имени Имре Хирш. Еще одна маска? Нет, тут дело глубже.

Само это имя, не говоря уж о названии книги, обращает наше внимание на то, насколько важна для понимания всего, что тут сказано, тема еврейства – и его ситуации в европейской культуре вообще, и в ХХ веке в особенности. Это становится очевидным уже впервой главе: герой приходит на еврейское кладбище, где на надгробии его матери выбиты имена всех членов ее семьи, убитых в Освенциме. Речь идет, таким образом, и о личной ситуации автора. Он бы и вообще не вспоминал о своем происхождении (справедливо полагая, что национальная принадлежность – вещь прежде всего, если не исключительно, символическая), когда бы не та настойчивость, с которой антисемиты ему и другим об этом напоминают – поскольку «определение происхождения (очень сложное, почти невозможное с научной точки зрения)» в Венгрии 2010-х снова, как уже бывало в европейской истории, обернулось «вопросом властных отношений».

В конечном счете – жизни и смерти.

Ольга Балла-Гертман

Послевкусие сна

Еврейская панорама. - № 6 (48). - Июнь 2018.

Евсей Цейтлин. Послевкусие сна: Из дневников этих лет. – Киев: Мультимедийное издательство Стрельбицкого (ИД «Авалон-Альфа»); Chicago: Insignificant Books. [б. д.; электронная книга]

Эта книга, на свой лад, тоже о перекрестках – сразу многого: сна и яви, еврейства и его окружения, человека и истории, многолюдья и одиночества, своего и чужого, жизни и смерти. А сами тексты – сложноустроенные перекрестки документального и художественного, прозы и поэзии, исторического свидетельства и философской рефлексии.

«Из дневников этих лет» – осторожно обозначает автор временные координаты своих записей, предоставляя читателю свободу самому решить, какие именно годы считать «этими». На самом же деле здесь несколько эпох сразу: включены даже записи 1980-х. Они могут читаться и как антропология диаспоры и эмиграции: очерки типов, психология и физиогномика, быт и
нравы, хроника ситуаций, стенография разговоров. Но автор, говоря будто бы о совсем сиюминутном, неизменно имеет в виду нечто надситуативное. То самое «дыхание судьбы», которое он отчетливо различал в лицах, интонациях, жестах своих собеседников.

«У них было особое выражение глаз, – пишет он о будущих эмигрантах. – А мне казалось даже – особый запах. И уж точно: особая походка.

Это походка одиноких людей.

Я сразу обратил на них внимание – лет двадцать назад, когда только начал записывать рассказы советских евреев. Иногда это был всего лишь легкий всплеск слов и жестов – сбивчивые, как
торопливый выдох, исповеди в очередях у американского и нидерландского посольств (последнее, как вы знаете, долго представляло в Москве интересы еврейского государства), затем – израильского консульства».

Вообще, сборник весь организован вокруг сквозных тем Цейтлина, знакомых нам уже и по другим его книгам: «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти», «Одинокие среди идущих», «Несколько минут после»: ценности, уязвимости и ответственности человека, его смертности и отваги жить перед ее лицом. И еврейских судеб в истории и вечности.

Ольга Балла-Гертман
Еврейская панорама. - № 6 (48). - Июнь 2018.

Зиновий Зиник. Ермолка под тюрбаном. – М.: Издательство «Э», 2018. – 288 с.

Отчаянно жаль, что эта книга еще не вышла, – по крайней мере на момент, когда я под впечатлением уже сказанного о ней на сайте издательства и в разных иных местах пишу эти взволнованные строки: обещают в конце апреля, так что к моменту выхода этого номера газеты мы с книжкой непременно встретимся. Зато отрывки в Интернете почитать уже можно. А кроме того, у нас есть редкостная возможность поговорить о книге и ее предмете не в рутинном формате рецензии, но в куда менее тривиальном – и достойном всяческого культивирования – жанре предвкушения и читательского мечтания.

Итак, роман Зиновия Зиника – о Шабтае Цви: фигуре, которую так и хочется назвать скандальной (но торопиться не будем). Этот раввин-каббалист из Измира в Османской империи известен в истории как лжемессия. «Он, – пишет Зиник, – публично извратил, перевернул с ног на голову все концепции ортодоксального иудаизма», а потом и того хлеще: к ужасу поверивших в
него, в 1666 г. он принял ислам. Впечатление он произвел такой силы, что оно чувствуется до сих пор: «Я помню, – признается автор, – вздрог от самой идеи: еврей обращается в мусульманство и вносит в свою версию суфийского ислама элементы иудаизма».

Впрочем, ужас объял не всех сторонников Цви: иные, снова ему поверив, стали молиться в мечетях. Но зря ли их подозревали в сохранении верности иудаизму? В Турции Шабтая называют Сабетай Севи или Саббатай Цеви, отсюда – название его последователей: саббатианцы или саббатеи. В греческом городе Салоники и сегодня можно видеть здание, рвущее все шаблоны: мечеть саббатианцев с минаретом и звездами Давида в орнаменте балюстрады.

Книга – не только о ярчайшем авантюристе (еще вопрос, кем его считать: вероотступником или смелым реформатором, душевнобольным или мистиком, шарлатаном или первым сионистом Османской империи). Она – о перекрестках культур, о напряженности, конфликтности и плодотворности таких перекрестков.

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-11

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-11

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer4-balla

репей2.jpg

В абсолютное «всегда»

Среди того важного, чему мне удалось научиться к своим нынешним годам, непременно стоит назвать умение не доверять (внимательно относиться, но не доверять) собственным чувствам, даже очень сильным ― основанное на спасительном знании о том, что всё может быть совсем не так, как оно мне видится, и более того, именно таким, как правило, и бывает.
«Жить внутри»: то есть ― внутри собственной оболочки, сохраняя неизменность и давая себе отчёт в том, что в некотором смысле всё это внешнее не имеет ко мне отношения, не проникает под оболочку, оно ― как погода за стенами дома, из которого я выглядываю ― а могу и штору задёрнуть.

И ещё ― защищаться от ситуаций проживаемых («полнота присутствия» в которых способна быть попросту губительной) и ожидаемых («полнота» ожидания которых тоже запросто способна развалить всю душевную конструкцию). Уходить от ожидаемого ― в сиюминутное, от сиюминутного ― в некоторое внутреннее абсолютное «всегда».

Работа и я

Близкой к идеальной для себя я чувствовала бы такую организацию жизни, при которой мне удавалось бы каждый день выдавать хоть по какому-то законченному продукту (минимальной единицей продукции предполагается чётко сформулированная мысль, хотя бы в одно предложение).

При этом отдаю себе, кажется, полный отчёт в том, что главный смысл таких усилий ― всё-таки самоуспокоение и самоупорядочивание, а вовсе не потребности так или иначе понятого «мира» в какой бы то ни было моей продукции (и уж подавно не зарабатывание денег, которое давно ― дело десятое, в значительной мере и потому, что Читать дальше...Свернуть )
скоропись ольги балла

Знамя. - № 4. - 2018. = http://www.znamlit.ru/publication.php?id=6903

Всеволод Петров. Из литературного наследия. [Философские рассказы. Дневники. Проза. Стихи] / Вступ. статья, подготовка текстов и сост. Н.М. Кавин. — М.: Галеев-Галерея, 2017.

Петров_Из литнаследия.jpg

Сегодня уже нет оснований называть Всеволода Петрова (1912–1978) — представителя скрытой, непроявленной (точнее, потенциальной) русской словесности минувшего века — писателем неизвестным или «непрочитанным». Пожалуй, его нельзя назвать даже и неосуществившимся писателем: то немногое, что он написал, — несомненный факт литературы и будет прочитано в ее контексте. Тем более, что Петров и замечен, и оценен, да и критически прочитан уже довольно неплохо: центральная для его писательского образа повесть «Турдейская Манон Леско» была, пусть почти через тридцать лет после смерти Петрова, опубликована в «Новом мире»1 , а два года назад, вместе с воспоминаниями автора о своем времени и окружении, вышла отдельной книгой2 , удостоившись не просто высоких (иной раз — чрезвычайно высоких3 ) оценок современных критиков, но и, что куда важнее, основательной рефлексии4 . Уже понятно его место на литературной карте столетия: одновременно типичное и уникальное. С одной стороны, характернейший, чуткий и точный продолжатель литературы Серебряного века, причем сразу нескольких ее линий, он мог бы стать частью ее качественного, очень близкого к первому второго ряда: он не открыватель новых путей, но шлифователь стекол). С другой — в его текстах и мировосприятии Серебряный век продолжался вплоть до сороковых, до пятидесятых, — даже, то есть, тогда, когда у него не было никаких возможностей и оснований продолжаться. С тем большим любопытством мы рассматриваем теперь биографические корни, из которых росла, хоть и не вполне выросла, другая русская литература (пример которой — одиноко стоящая и в творчестве ее автора, и в современной ей культуре «Турдейская Манон»), ее черновиковый и предтекстовый гумус, окраины ее центра.

Петров — из тех, кто, ища возможностей Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

ДОСТАТОЧНО БЫТЬ

Поэт и адресат: обращенность существования


(реплика на Круглом столе "Весь этот мир - не больше слова", посвящённом Белле Ахмадулиной, Борису Мессереру и Тарусе)

Знамя. - № 4. - 2018. = http://www.znamlit.ru/publication.php?id=6889

Мне хочется задуматься над взаимоотношениями поэта и его адресата; над обращенностью существования — всего, а не только речевого и поэтического — создающей и направляющей, воспитывающей поэтическую речь. — Вообще, конечно, тема гораздо шире поэтической: люди-адресаты есть у каждого, просто поэты — выговаривая свою адресованность — позволяют нам ее видеть.

Поэзия Беллы Ахмадулиной с некоторых пор — собственно, можно точно датировать, с какого года: с 1974-го — видится мне как (может быть, вся; где более, где менее явно) обращенная к значимому собеседнику — Борису Мессереру. В 1974 году они встретились, и далее было 36 лет непрерывного словесно-несловесного диалога.

Значимый собеседник или адресат — это тип культурной фигуры. В строгом смысле, «адресат» от «значимого собеседника» отличается тем, что он может, собственно, и не отвечать: ему достаточно быть. (Так — или почти так — собственно, и поступал Мессерер, который не отвечал словами — он отвечал иначе: всем — просто своим присутствием, участием в жизни Беллы — и ее портретами, которые он писал и рисовал все время.) Тип особенный и, может быть, в смысле культурообразования, создания смыслов не менее важный, чем сам поэт как таковой. Адресованность — особенный модус речи вообще и поэтической в частности (в особенности). Это ситуация, когда для поэтического события необходимы двое. Когда в формировании речи — в отборе слов, тем, интонаций, складывании образов — активно участвуют свойства, особенности, обстоятельства человека, которому эта речь предназначена. Адресат — это не тот, о ком пишут, но тот, кого постоянно имеют в виду, постоянно чувствуют, даже когда говорят и пишут о предметах, совершенно, казалось бы, с ним не связанных. Это — тот, в свете которого и благодаря которому видят — не будь которого, видели бы не то и иначе (самим своим присутствием он распределяет взгляд обращенного). Адресат — это тот, с кем — для обращенного — связано все.

То, что я тут могу сказать, — в сущности, только Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Долгая, трудная дорога

Евгений Бабушкин. Библия бедных. – М.: Издательство АСТ, 2017. - (Ангедония. Проект Данишевского)

Октябрь. - № 2. - 2018. = http://magazines.russ.ru/october/2018/2/dolgaya-trudnaya-doroga.html

Бабушкин_Библия бедных.jpg

Три части дебютной книги Евгения Бабушкина, известного до сей поры главным образом как журналист и заместитель главного редактора журнала «Сноб» (нет ничего более далекого, спешу сказать, от смысла этих текстов, чем снобизм): «Ветхий Завет», «Новый Завет» и «Апокрифы», как и положено священным текстам, повествуют о мироустройстве. Тройственное это деление соответствует не столько тройственности известных в христианской культуре разновидностей священных текстов, к которой оно очевидным образом апеллирует, сколько трем модусам авторского восприятия мира. Ну, по большому счету, все-таки двум. В «Новом завете» и в «Апокрифах» автор занимается эмпирически наблюдаемой поверхностью мира, его складчатой шкурой, его пестрой, грубой, сырой поверхностью. В «Ветхом» – его потаенными, архетипическими структурами. Его костями и кровью.

Даже не слишком внимательный читатель заметит, что Читать дальше...Свернуть )
Дмитрий Бавильский: «Важно создать читателю среду обитания, которой он может распоряжаться по своему усмотрению». Часть 1

http://textura.club/sreda-obitanija/

Дмитрий-Бавильский.-фото-Александра-Слюсарева-2-548x365.jpg
Фото Александра Слюсарева

Дмитрий Бавильский paslen – прозаик, критик, эссеист. Родился в Челябинске, живет в Челябинске и Москве. Автор нескольких книг прозы и многочисленных статей об искусстве. Лауреат Премии Андрея Белого и дважды лауреат премии «Нового мира». С 2014 по сентябрь 2017 работал редактором трех отделов («Музеи», «Реставрация», «Книги») в ежемесячной газете «The Art Newspaper Russia». Редактор раздела «Библиотечка эгоиста» литературно-критического и общественно-философского сетевого журнала «Топос» (2001—2012). В 2010 — 2016 годах вел отдел прозы в сетевом журнале «Окно». Член редакционного совета журналов «Урал» и «Новый берег». Проза переведена на многие языки мира.

Ольга Балла-Гертман yettergjart aka gertman– критик, эссеист, редактор. Окончила исторический факультет Московского Педагогического Университета. Редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание-Сила», редактор отдела публицистики и библиографии журнала «Знамя». Автор книг «Примечания к ненаписанному» (USA, Franc-Tireur, 2010) и «Упражнения в бытии» (М.: Совпадение, 2016).

Часть I

Дмитрий Бавильский, работающий во множестве жанров – от романов, рассказов и травелогов до дневника и микроэссе в фейсбуке и твиттере, – писатель протеичный. Для него принципиально всё время менять формы высказывания, способы текстового существования, – до такой степени, что одно время он отказывался называть себя «писателем», – чтобы, значит, не накладывать на себя связанных с этим словом самоограничений, – настаивая, что он «блогер» (нельзя исключать, что и пора этой самоидентификации тоже миновала, уступив место чему-то новому). Ну неинтересно же всё время делать одно и то же!

Так, по крайней мере, объясняет свою жанровую изменчивость сам Бавильский, но мы-то догадываемся, что на самом деле это – уход от окостенения и инерций, поддержание в себе восприимчивости и верного её следствия – точности. Не раз утверждавший, что литература вымысла вместе с сюжетностью себя исчерпала, непредсказуемый Бавильский вдруг взял да и написал роман – по видимости, классический, с сюжетом, героями, их развитием, их отношениями, интригами, диалогами…

Или только по видимости – и это очередная совокупность задач, решаемых хитроумным автором, который имел в виду нечто совсем другое?

Сразу же после точки в финале «Красной точки» (рабочее название романа), Бавильский начал работу над травелогом – описанием своего осеннего путешествия по Италии, – промежуточные стадии этой работы уже можно видеть в Живом Журнале: https://paslen.livejournal.com/2264723.html, и далее по тэгу «Италия»), она растёт прямо на читательских глазах, – что тоже входит в обыкновения Бавильского-писателя. (Фрагмент из романа см. на «Снобе»)

Ольга Балла-Гертман, стремясь разведать актуальные смысловые стратегии Дмитрия Бавильского, их мотивы и движущие силы, начала разговор об этом с самого свежего из его законченных текстов – романа «Красная точка», чувствуя притом, что и с прочими текстами автора «Точку» объединяет скрытая от наших глаз разветвлённая корневая система.


Ольга Балла-Гертман: Поговорим о нынешней стадии вашей смысловой работы. Когда-то вы говорили, что писательство интересно вам прежде всего, если не исключительно, как решение задач. Проясним же ваши текущие задачи! Вы только что закончили роман «Красная точка» о взрослении в позднесоветские годы. Какие же задачи вы решали этим текстом?

Дмитрий Бавильский:
Вы правы: более всего мне интересны рабочие задачи, которые я всё время усложняю. Надеюсь, со стороны этого не видно, но если текст не решает своих, сугубо технических или содержательных вопросов, как правило, в нём нет глубины перспективы, он плосковат (ну или лишён стереоскопичности) и сводится к наррации.

Можно писать прозу, а можно прозой – и это совершенно два разных искусства, друг другу едва ли не противоположных. Работающие прозу обязательно экспериментируют и решают всякие заковыристые задачки – без этого своих неповторяемых («одноразовых», как я их называю) стратегий не построишь.

Например, в одной моей книге я объявил войну вспомогательным словам-связкам, вычёркивая «свой» и «очень», а также по возможности избегая слова «был» и его производных…

«По возможности» – так как здесь, как и во всём, важно не переусердствовать: я хорошо помню монгольскую народную сказку о происхождении степи.

На юге, в сторону Магнитогорска, наша Челябинская область заканчивается казахскими степями, так что для нас это всё ещё актуальная сказка. В ней рассказывается, как один батыр хотел завоевать сердце невесты. Условием было срубить на скаку как можно больше деревьев. Батыру так нравилось рубить деревья, что он вошёл в раж самолюбования и всё никак не мог успокоиться, пока не порешил весь лес. Так и возникли монгольские степи…

В другом своём романе я хотел перевести максимальное число глаголов в настоящее время, в третьем писал телесериал, в книге интервью выстраивал идеальный нон-фикшн…

О.Б.-Г.: В чём смысл технических задач такого рода, помимо упражнений в виртуозности?

Д.Б.:
Они создают Читать дальше...Свернуть )

Место, где дышать

Ольга Балла

Место, где дышать

Дружба народов. - № 3. - 2018. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2018/3/mesto-gde-dyshat.html

Ян Каплинский. Улыбка Вегенера. Книга стихов. — Ozolnieki: Literature Without Borders, 2017. — (Поэзия без границ)

Каплинский_Улыбка Вегенера.jpg

Это — вторая книга стихов эстонского поэта, эссеиста, переводчика, написанная целиком на «почти родном» ему русском языке (первая, «Бьлыя бабочки ночи», — название ее, написанное отчасти по орфографическим правилам столетней давности, выглядит именно так, — вышла в таллинском издательстве «Kite» четыре года назад и была удостоена «Русской премии»). По-русски Ян Каплинский, он же Яан Каплински, сын поляка и эстонки, родившийся в уже присоединенной Советами Эстонии в 1941 году, говорил и читал с детства, но писать русские стихи начал, только когда ему было почти семьдесят — что само по себе случай исключительный — и впервые опубликовал их в семьдесят четыре, в 2005-м, в двуязычном сборнике «Sоnad sоnatusse / Инакобытие». К тому времени он уже лет тридцать как был одним из самых известных эстонских поэтов. Семнадцать книг стихов, девять книг прозы, семь книг публицистики, семь детских книг, многочисленные переводы… Переводившийся на множество языков, среди которых и русский, Каплинский-поэт и сам многоязычен: помимо эстонского, он писал стихи по-английски, по-фински и на южноэстонском (выруском) диалекте, который для него тоже родной (1). Однако ни на одном из этих языков целой книги он не написал (правда, обещает, что следующая будет уже на выруском диалекте (2)). А тут одна за другой, с довольно небольшим перерывом — целых две. От милой ему старой орфографии во второй своей русской книге Каплинский отказался, избавив таким образом текст от излишней экзотизации.

Примечательно, что он стал писать русские стихи (прозу, по большей части нехудожественную, писал и раньше, даже один рассказ написал) только Читать дальше...Свернуть )
Еврейская панорама. - № 4(46). - 2018.

ЧАЙКА: литературно-художественный альманах. - № 6. – Июль-декабрь 2017. – 431 с. ISBN-13: 978-1985064041; ISBN-10: 1985064049

4_Чайка.jpg

Писать в этой рубрике о периодических изданиях у нас не в обычае, но иногда есть смысл делать исключения. Интересное случается и за пределами устоявшихся кругов внимания, и теперь как раз тот самый случай.

Область интересов издаваемого в Вашингтоне альманаха «Чайка» - «американского журнала на русском языке» - шире русской литературы и культуры (в каких бы странах та ни делалась): американские сюжеты здесь тоже обсуждаются. Но российское еврейство – часть русской истории, и к предметам внимания «Чайки» оно относится в полной мере, и в последнем выпуске альманаха таких материалов как раз много. Причём, пожалуй, у них есть и общая, сквозная тема. Даже две: евреи в русской истории как «чужие» и как «свои». Как отторгаемые и угрожаемые – и как те, без кого непредставимы русская мысль и русское слово. Нет, ещё и третья: пересечение границ между культурами.

Первая из этих тем возникает в части альманаха, посвященной столетию революции 1917 года: там Семён Резник пишет об антисемитской версии убийства царя. Герои второй части, «Воспоминания и письма» либо развивали еврейскую культуру (отчасти и на русском языке) – как историк российского еврейства Савелий Дудаков (здесь - некролог ему, написанный Михаилом Голубовским) или на идише в русской среде, как герои статьи Александра Сиротина, актёры еврейского театра, либо целиком принадлежали русской культуре и работали в ней – как поэт и переводчик Аркадий Штейнберг (о нём - статья Сергея Бычкова), как жившие в Германии, но писавшие, думавшие и чувствовавшие по-русски литературовед, писатель, правозащитник Лев Копелев и его жена, филолог, переводчица Раиса Орлова (их переписку с московским литературоведом Натальей Роскиной публикует дочь Натальи Ирина). Герои же рассказа Ольги Трифоновой-Тангян – художники Марк Шагал и Амшей Нюренберг – из тех, чьё искусство не признает границ, разделяющих культуры, вообще.

Ольга Балла-Гертман

[Черта]

Еврейская панорама. - № 4(46). - 2018.

Черта. 1791-1917: Сборник / Под редакцией А. Энгельса. – М.: Точка, 2017. – 250 с. ISBN 978-5-9909347-2-6

3_Черта.jpg

Заинтересовавшимся главой о черте оседлости в многообъемлющей книге жизни Павла Поляна как нельзя кстати придётся этот сборник, созданный большим и разнопрофессиональным коллективом авторов. Историки и культурологи, коллекционеры и создатели музейных коллекций, публицисты и писатели воссоздают мир российского еврейства, очерченный с конца XVIII до начала XX века географически – чертой, за пределами которой лицам иудейского вероисповедания селиться запрещалось, с юридической – множеством предписаний и запретов, которые определяли повседневное существование людей, их привычки и, в конечном счёте, их душевное устройство. Сколь обширной была география пространств, стянутых чертой: Литва, Белоруссия, Украина, Бессарабия…, - столь же пестра была и этнография этого мира: быт и нравы обитателей разных частей сдавливаемой ею территории – при том, что они, безусловно, представляли собой устойчивую общность - были вполне различны. Кстати, жизнь тех, кому удавалось вырваться за черту и поселиться в столицах, здесь тоже рассматривается.

Книга, по существу, энциклопедическая – охватывающие разные стороны жизни, разве что выстроена не по алфавиту (а по хронологии: от юридического её оформления по указу Екатерины от 23 декабря 1791 года до упразднения постановлением Временного правительства от 22 марта 1917-го).

«Осенью 1917 года, - пишет Александр Энгельс, - советская власть, подтвердив освобождение малых народов от всех видов национального гнета, взялась тем не менее искоренять самую сердцевину еврейской идентичности – многотысячелетнюю религиозную традицию. Большевики фактически продолжили проводившуюся ещё Николаем I политику уничтожения, упразднения традиционного еврейства путем поголовной ассимиляции. По масштабам и эффективности ассимиляционной политики 1920–1930﷓х годов последователи, вероятно, даже превзошли своего венценосного предшественника.»

Но это уже другая история.

Ольга Балла-Гертман
Еврейская панорама. - № 4(46). - 2018.

Павел Полян. Географические арабески: пространства вдохновения, свободы и несвободы. – М.: Издательство ИКАР, 2017. – 832 с., илл. ISBN 978-5-7974-0579-5

2_Полян.jpg

«Географические арабески» Павла Поляна, названные так, по словам автора, «в память о Николае Гоголе и Вениамине Семёнове-Тян-Шанском», - на самом деле, скорее биогеографические. И даже биогеоисториогеографические. То, что таких терминов – по крайней мере, в статусе общепринятых - не существует, лишь подчёркивает крайнее своеобразие культурной ниши автора книги. Точнее, сразу нескольких его культурных ниш, на одновременную полноценную жизнь в которых одной-единственной личности обыкновенно не хватает. Но случай географа, урбаниста, историка (я ничего не пропустила?) Павла Поляна – он же литературовед, мандельштамовед, один из основателей Мандельштамовского общества, поэт (стихи в книге тоже есть) Павел Нерлер – особенный. Этот сборник, представляющий его работу с разных сторон (кстати – всего лишь «условный второй» том собрания его сочинений, куда вошло всё, «не уложившееся в рамки условного первого»), поражает многообразием предметов исследовательского интереса вопреки тому, что как будто старается ограничиваться только географическими сюжетами. Старается - но ему это никак не удаётся.

Что касается сюжетов собственно еврейских – а в работе Поляна они занимают место весьма значительное, – к ним здесь относится прежде всего воспоминания автора о его родителях и предках (кстати говоря, публиковавшиеся в нашей газете в сентябре 2016 года). Но помимо этого, помимо еврейских судеб, о которых в числе прочего рассказано в разделе «Портретная галерея: мои географы», здесь есть раздел, способный претендовать на статус полноценной монографии и посвящённый географии российской несвободы в трёх её главных обликах: закрытые города-наукограды, ГУЛАГовские спецпоселения и – первый из них – черта еврейской оседлости, рассмотренная во всей её истории от возникновения до следов, оставленных ею в сознании и не изгладившихся по сей день.

Ольга Балла-Гертман
Еврейская панорама. - № 4(46). - 2018.

Ховард Айленд, Майкл У. Дженнингс. Вальтер Беньямин: критическая жизнь / Пер. с англ. Н. Эдельмана; под науч. ред. В. Анашвили и И. Чубарова. – М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2018. – 720 с. (Интеллектуальная биография) ISBN 978-5-7749-1291-9

1_Беньямин.jpg

Мысль Вальтера Беньямина по своему значению выходит далеко за пределы еврейства (это значение и до сих пор, как ни удивительно, не вполне продумано, несмотря на переизбыток толкований беньяминовского наследия, - работа над его пониманием ещё продолжается, свидетельство чему, среди многого прочего, и эта новейшая подробная, семисотстраничная биография) «Один из самых выдающихся и в то же время загадочных интеллектуалов XX столетия» никогда не бывал сосредоточен на еврейской истории, культуре и жизни как на главных предметах своего внимания. Вальтер Бенедикс Шенфлис Беньямин, родившийся в Германии в 1892 году, «рос, – пишут авторы, - в полностью ассимилировавшейся еврейской семье, принадлежащей к высшей берлинской аристократии» и воспитывался не просто как немец, но как всеевропеец, какими были и его родители, и все его родственники.
Тем не менее, и мысль, и мировосприятие Беньямина, и его интеллектуальный темперамент, без сомнения, имеют узнаваемо еврейские корни. Как, впрочем, и сама его судьба, которая, при всей невмещаемости этого человека почти ни в какие рамки, стала характерной судьбой немецкого еврея его времени, включая изгнание из родной страны после захвата власти Гитлером, изоляцию и бедность в эмиграции и трагическую смерть на испанской границе, в Пиренеях, в сентябре 1940-го.

Не только Беньямин-мыслитель с его разносторонностью, разножанровостью, разностильностью, но и «Беньямин-человек остаётся загадкой», - признают авторы книги - два ведущих исследователя его творчества. Разрешают ли они эту загадку? О нет, даже и не претендуют. Они делают нечто куда более реальное и более важное: собирают образ своего героя в целое и стараются рассмотреть его помимо мифов и домыслов, в избытке скопившихся вокруг его личности.

Ольга Балла-Гертман
Дом под крыльями стрекозы

Знание – Сила. - № 4. – 2018. = https://znaniesila.livejournal.com/108034.html

особняк Горького3.jpg

В этом номере журнала неслучайная случайность свела вместе две, поначалу независимых друг от друга темы: дома-музеи как отражение личности своих владельцев и их времени, и пришедшийся на март текущего года стопятидесятилетний юбилей Максима Горького. Вдруг оказалось, что обе темы накладываются друг на друга на редкость удачно – здесь есть о чём говорить. Дом-музей Горького в Москве – не что иное, как знаменитый особняк Рябушинского, построенный в начале прошлого века (1900) одним из самых ярких представителей стиля модерн в русской архитектуре, Фёдором Осиповичем Шехтелем (1859-1926). Это, пожалуй, наиболее известная из работ Шехтеля, – известности которой в ХХ веке немало способствовало и то, что дом, отнятый советской властью у владельца, был позже передан именно Горькому.

О месте горьковского особняка в контексте архитектуры его времени, в жизни писателя, который провёл здесь пять последних лет жизни, а также в творчестве создателя этого здания наш корреспондент О. Гертман yettergjart aka gertman говорит с членом-корреспондентом Российской академии архитектуры и строительных наук, доктором искусствоведения, заместителем председателя Общества изучения русской усадьбы Марией Владимировной Нащокиной.

«Знание – Сила»: Фёдора Шехтеля называют в числе создателей нового языка архитектуры его времени, а его работу – одной из вершин первого этапа современной архитектуры, известного в России под названием «модерн». В чём именно состояла новизна этого языка, и чем именно в его новизне мы обязаны Шехтелю?

Мария Нащокина:
Надо признать, что Шехтель пришёл к модерну не первым среди московских архитекторов. Его обращение к этому стилю, по-видимому, было стимулировано его визитом на Всемирную выставку 1900 года в Париже. На этой выставке можно было увидеть разные варианты нового стиля, представленные лучшими, ведущими европейскими архитекторами, и именно тогда, по-видимому, Шехтель понял, что это явление имеет всеевропейское значение. До тех пор, хотя постройки в стиле модерн появляются у нас уже с 1898 года, например, у Льва Кекушева, - Шехтель оставался в рамках стилизаторского языка эклектики.

Таков, например, выстроенный им великолепный особняк на Спиридоновке, который выполнен в формах английской викторианской архитектуры, - там нет модерна. К модерну он обращается именно с 1900 года, причём, как мне кажется, это произошло в рамках одной постройки. Есть такое замечательное здание – типография Левенсона в Трёхпрудном переулке, которое существует и сейчас. Это произведение ещё как будто вполне в рамках эклектики - но двери и внутренняя лестница сделаны уже в совершенно другом стиле. То есть, у меня было всегда предположение, что вернувшись с этой выставки, когда типография уже строилась, Шехтель просто дополнил её деталями в стиле модерн.

Таким образом, в его творчестве произошёл поворот к поискам новой стилистики.

Конечно, Шехтель был Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Разведчик загадочного

История одного несостоявшегося разговора

Знание – Сила. - № 4. - 2018. = https://znaniesila.livejournal.com/108017.html

ivanov.jpg

Интервью мы с ним так и не сделали. Хотя хотелось, замышлялось и воображалось очень давно – с тех самых пор, как мне вообще повезло начать заниматься журналистикой. Хотя даже виделись – и целых два раза. Первый раз - ещё задолго до всякой журналистики, вообще до всего, когда я, вечно торопившийся и хронически опаздывавший юный курьер Института русского языка Академии наук тогда ещё СССР, внеслась с каким-то очередным пакетом, запыхавшись, в здание Института славяноведения и балканистики той же Академии и чуть ли не головой влетела – едва не сбив его с ног - в большого, величественного седого человека с высоким лбом. «Простите, где здесь кабинет такой-то?» - нагло выпалила я, прекрасно понимая, что передо мною Вячеслав Всеволодович Иванов, - но не рассыпаться же теперь в почтении и восхищении, не рассказывать же ему сию минуту о том, как книжка его избранных статей воспламенила моё, как я выражалась уже тогда, «гуманитарное воображение». Ну не та ситуация. Вообще-то было даже странно, что он существует на самом деле – а не создан тем самым «гуманитарным воображением», что можно его запросто вот так чуть не сбить на дурацком молодом бегу. Собеседник мой вежливо и, как почудилось мне в жарком смущении, не без иронии указал мне искомый кабинет, я унеслась в указанном направлении, на том мы и расстались. Второй раз был куда осмысленнее и давал куда больше шансов для плодотворного разговора. Несколько жизней, несколько перемен участей спустя, в 2009-м, что ли, году или в 2010-м, в РГГУ был поэтический вечер ещё одного человека из архетипических, из тех, что оказали на моё гуманитарное воображение решающее воздействие – лингвиста и переводчика Александра Милитарёва. (И о, счастье, – с Милитарёвым мне тогда всё-таки удалось устроить разговор, но то совсем другая история.) На этот вечер заглянул и небожитель Иванов – такой же (на мой, по крайней мере, смущённый взгляд) большой и величественный, как тогда, в глубине незапамятных восьмидесятых. Ну теперь-то уж, защищаемая статусом сотрудника журнала «Знание – Сила», я была заметно решительнее и дерзнула предложить: «Вячеслав Всеволодович, могу ли я вас попросить об интервью для нашего журнала?» «Ох, - ответствовал он без всякого энтузиазма, - мне сейчас совершенно, совершенно некогда!» На том, опять же, и расстались.

А в октябре минувшего года стало поздно совсем. Всё-таки надо было настаивать.

Понятно, что Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-10

Ольга Балла-Гертман

ֽДикоросль
(продолжение. Начало в № 11/2017 и сл.)

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer3-balla

перекати-поле3.jpg

К географии времени

(то есть к разметке его внутренних зон и уяснению себе их экологии)

Этапы жизни человека определяются, кроме всего прочего, ещё и тем, по каким из прошедших этапов своей жизни он тоскует.

Прояснение, укрепление и созревание в нас новой тоски — несомненное свидетельство перехода на новый этап.

Тоска по прошлому обладает конституирующим воздействием на человека. Она производит в нас отбор душевных элементов, из которых мы создаёмся: какие-то убирает в запас, какие-то из запаса вытаскивает — и вводит в работу. Тоска по прошлому — это род построения самого активного настоящего.

А происходит так потому, что Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-7: часть 2

Дикоросль*

© О. А. Балла-Гертман

Mixtura verborum'2017: человек и время. Философский ежегодник / Под общ.ред. С.А. Лишаева. - Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. = http://www.phil63.ru/dikorosl2

Начало: https://gertman.livejournal.com/238608.html

О (трудовой) этике избытка

Пожалуй, только теперь начинаю приходить к пониманию того, что в работу не следует уходить целиком и без остатка. Всю молодость меня промучило чувство как раз обратное: стыд за то, что не ухожу без остатка, что не истрачиваю себя в делаемом совсем. То есть, помимо (очевидных — и, разумеется, отнюдь не всегда выполняемых, но сейчас не об этом) требований качества — у меня было ещё жёсткое, не лишённое утопичности, но оттого не менее настоятельное требование количества: в работу, согласно этому требованию, следовало вкладывать всё живое — всё живое тогда только и получало смысл, когда приобретало хоть какое-то отношение к работе. Поэтому, разумеется, в качестве полноценной работы воспринималась и принималась только такая, которая требует личностного включения и максимальной соотнесённости с личными смыслами (именно поэтому удрала я в конце концов, при первой возможности, из судебной экспертизы, которой посвятила семь нетривиальных лет и которой мне, вне всякого сомнения, есть за что быть очень благодарной: сколько бы она ни требовала напряжения, усилий, дисциплины, внимания — всё равно слишком большие пласты личности она оставляла невостребованной).

Вдруг сообразила, что двигало да и продолжает двигать мной при делании собственной биографии, во всяком случае в аспекте профессиональных занятий. Нужно было (и остаётся, собственно) не только то, чтобы каждое дело зачерпывало как можно больше слоёв моей драгоценной личности (чтобы, значит, ничто по возможности даром не пропадало — своеобразная разновидность скупердяйства, скопидомства). Мне было и остаётся важным ещё и то, чтобы все мои занятия укладывались в некоторый связный сюжет, крепились бы вокруг некоторого общего стержня. И то, и другое запросто может быть неявным, главное, чтобы они чувствовались — ну и хотя бы теоретически могли бы быть однажды выявлены. Это, прежде всего, а пожалуй, что и исключительно, вопрос внутренней эстетики.

Так вот, теперь — именно тогда, когда я занимаюсь работой, востребующей изрядное количество душевных пластов и надеюсь заниматься ей и дальше — мне становится наконец ясным, что работа ни за что не должна выедать человека без остатка, до черноты, до камней (то, чего так страстно хотелось в молодости!). В интересах этой же самой работы (о других интересах мы сейчас просто не говорим, хотя бы потому, что они гораздо очевиднее) — очень важно, чтобы в жизни всегда оставался большой, сочный и нерационализируемый, внерабочий избыток, не лезущий ни в какие рамки. Чем больше его будет, тем глубже будут у работы корни и тем жирнее — питающая её почва. Тем больше у неё (и, стало быть, у меня, которая ею занимается — всё-таки не мыслить себя производной от работы пока не получается — хотя интересно будет научиться и этому) окажется надежд на нетривиальность и рост.

Из заметок о навязчивом
Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-7: часть 1

Дикоросль*
© О. А. Балла-Гертман

Mixtura verborum'2017: человек и время. Философский ежегодник / Под общ.ред. С.А. Лишаева. - Самара: Самарская гуманитарная академия, 2017. = http://www.phil63.ru/dikorosl2

Работа и я: техники души

Придумала средство борьбы с собственной склонностью отвлекаться: поставить эту склонность себе на службу. Я уж и оправдание ей придумала, не в силах избавиться (как только начнёшь делать что-то одно, требующее внимания — моментально начинаешь и вертеться внутренне во все стороны: сама необходимость узости и концентрации автоматически вызывает потребность в разнообразии и разбросанности. То есть достаточно одной только постановки задачи, чтобы вызвать энергичное внутреннее сопротивление). Оправдала я её тем, что разбросанность-де способствует расширению ассоциативного поля и вследствие того — более объёмному, а значит, предположительно, и более нетривиальному — взгляду на предмет работы. Но чтобы эта склонность не разваливала дела, пришлось изобрести вот что: делать два дела одновременно (в моём случае речь практически всегда идёт о писании и/или редактировании двух разных текстов; и лучше поэтому, чтобы это были разнотипные действия: один текст пишем, другой — редактируем). Как только надоедает одно дело и хочется от него отвлечься — переключаемся на другое.

(Внутренняя формулировка при этом такая: всякой работе нужен противовес — для устойчивости.)

И когда такой режим работы как следует измотает — вот тогда начинаешь фиксироваться на чём-то одном с удовольствием и отдохновением. Предположительно, правда. До такой измотанности я ещё не доработалась.

(Не говоря уж о том, что человек, работая, отвлекается по «внутренне-эстетическим» причинам: для объёмности чувства жизни, которое заведомо — хотя бы уже чисто количественно — более полноценно, чем линейное и плоское.)

О матрицах реальности
Читать дальше...Свернуть )
*под этим названием будут впредь помещаться реплики в соответствующей рубрике журнала "Новая юность".

Новая юность. - № 1 / 2018 = http://magazines.russ.ru/nov_yun/2018/1/zametki-zapiski-posty.html

Ольга Балла

Среди актуальных литературных тенденций более всего занимает меня размывание границ между жанрами, срастание жанровых форм, усвоение ими возможностей друг друга, что расширяет и смысловое поле каждого из них. Первое — и, пожалуй, самое яркое, — что приходит в голову: «романс» «Памяти памяти» Марии Степановой. Авторский жанр? Почему бы не продумать этот текст в таком направлении? Книга совмещает и сращивает возможности романа и эссе (притом от последнего заимствуется очень многое), мемуаров и исследования, документа — чужого и доэстетического слова — и авторского, эстетически значимого и пристрастного высказывания.

С другой стороны, художественному, сюжетному явно тесно в собственных рамках, и оно ищет путей саморасширения и самопреодоления, и находит. Из относительно недавних чтений, укрепляющих во мне это чувство, я бы назвала два текста — совсем не родственных друг другу ни в каких иных отношениях, даже, пожалуй, друг другу противоположных. Первый — максимально спонтанный, второй — тщательно выращенный; первый — не озабоченный «красотой» вообще, а более всего стремящийся к точности, второй — самоценно-красивый даже тогда, когда повествует о некрасивом.

Первый — «Дым внутрь погоды» Андрея Левкина. Текст, ускользающий от жанровых определений вообще, принципиально пренебрегающий — что, впрочем, характерно для Левкина — даже различием между черновиком и чистовиком, между текстом становящимся, нащупывающим свои пути и варианты, всегда готовым от каждого из них отказаться — и обретшим законченность. Это текст-исследование собственного восприятия реальности, «внутренние хроники».

Второй — куда более вроде бы внятный в жанровом отношении роман Лены Элтанг «Царь велел тебя повесить». Жизнь, вмещенная в этот текст, совершенно перерастает организующий ее сюжет (из числа тех, что более всего обжиты массовой литературой: убийство, расследование, семейные тайны), вытесняет его из читательского внимания, терпит его только потому, что нужно же всему этому обилию жизни на чем-то держаться, нужно же иметь повод сказать себя. Этот текст перерастает все, чего там вообще-то много: и бытописание, и психологию с этнографией, и становится чистым событием языка, торжествующей речи, смыкаясь в этом отношении с поэзией.

Пример с совсем другой стороны той же широкой и размытой полосы явлений межжанрового взаимодействия — «Очень быстро об одном человеке» Шаши Мартыновой. Сборничек из 25-ти коротких текстов, которые формально, по внешней и внутренней организованности — верлибры, но с родовыми свойствами прозы. У каждого — ясный, динамично изложенный сюжет, притом не столько сюжет-событие, сколько сюжет-формула, сюжет-тайна, обозначающий структуры человеческого существования.

Обернитесь деревом

Ольга Балла

Обернитесь деревом

Олег Базунов. Записки любителя городской природы. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016.

Новое литературное обозрение. - № 148. - (6/2017). = http://www.nlobooks.ru/node/9198

Базунов_Записки любителя городской природы1.jpg

Олег Базунов (1927—1992), три больших, принципиальных текста которого (впрочем, непринципиальных он почти не писал) составили этот сборник, — наверно, один из самых непрочитанных и недозамеченных писателей своего времени. И это при том, что с советской властью он никогда не спорил. Он благополучно, хотя и довольно редко, в те годы издавался — примерно раз в десятилетие, но связано это, по большей части, с тем, что писал Базунов чрезвычайно, исключительно медленно. При жизни, не слишком длинной, у него вышло четыре книги в издательствах обеих столиц: «Холмы, освещенные солнцем: повести и рассказы» (Л., 1977), «Тополь: Записки любителя городской природы» (Л., 1984), «Окно: повести» (М., 1987), «Мореплаватель» (Л., 1990). Две другие, не считая ныне обсуждаемой, вышли уже посмертно: «Зеркала» — в Москве в 2001-м и «Мореплаватель: Избранная проза. Воспоминания об Олеге Базунове» — в Санкт-Петербурге в 2007-м. На тексты Базунова — хотя тоже изредка — появлялись рецензии в советской прессе. Правда, современники обращали внимание не на самое, прямо скажем, глубокое в нем: на «тонкие наблюдения» да на «замечательное чутье русского языка». Так говорил Д.С. Лихачёв, вообще очень ценивший Базунова, написавший предисловие и к вышедшему в «Новом мире» (1987. № 6, 7) «Мореплавателю», и к книге «Окно». Впрочем, он считал Базунова «мастером камерного жанра»[1], тихим и кротким, терапевтичным, усмиряющим читателя, сглаживающим конфликты, «снимающим стрессы»[2] бытописателем, а подыскивая ему аналогии, ставил его в один ряд с «Распутиным, Беловым, Носовым»[3].

Все, вошедшее в «лимбаховский» том: «Собаки, петухи, лошади» (1965— 1966), «Мореплаватель» (1966—1971) и «Тополь» (1972—1983) — уже было, как можно заметить, издано, и даже не раз. И тем не менее читателя, задавшегося целью разведать, как воспринимали Базунова его современники, не оставляет чувство, что этого человека окружает какая-то особенная тишина. Кстати, «лимбаховскому» тому она тоже сопутствовала: мне не удалось разыскать ни одной рецензии на него, хотя появился он уже больше года назад. В этом видится, впрочем, что-то очень естественное: Базунов ускользает, как большая глубоководная рыба. Он ухитряется быть скрытым, даже будучи опубликованным, — для этого ему не надо прятаться. Он существует помимо интерпретаций.

Внешне вроде бы встроенный в советскую литературу (он даже состоял членом Союза писателей СССР!), Базунов принадлежал к тому пласту современной ему словесности, которая, будучи как следует прочитана, заставила бы Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-9

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-9*

*9 – внутренняя, техническая нумерация, потребная автору для собственных его [непостижимых :-P ] целей.

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer2-balla/

репей2.jpg

Об истинности мнимого

Если ты не нафантазировал путешествие, - пишут в ЖЖ, - ты в него не съездил.

Мне же чувствуется, что это в полной мере относится и к жизни вообще.

(Не говоря уж о том, что и она – путешествие…)

Что не придумано - то не прожито.

Вслед
Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

За пределами смыслообразования

Об исследовательском повествовании Александра Житенева

http://inkyiv.com.ua/2018/02/za-predelami-smysloobrazovaniya/

Александр Житенев. Палата риторов: избранные работы о поэзии, исповедальном дискурсе и истории эмоций. – Воронеж: НАУКА-ЮНИПРЕСС, 2017.

SAM_3629.JPG

Вопреки видимой разнородности, даже жанровой (от коротких экспресс-рецензий в журнале «Воздух» до основательных литературоведческих статей), даже стилистической (от вольного эссеизма до жестко-дисциплинированного академизма), и еще того более – даже тематической (автора в равной мере занимают искусства как словесные, так и несловесные – фотография и кинематограф, а также сложноустроенные переходные, смешанные области между словесным и образным, каковы, например, скетчбуки Дерека Джармена; не только искусства, но и смежные с ним словесные практики, не только дозревшие до своего окончательного вида произведения, но и отброшенные их авторами черновики) – так вот, вопреки всему этому и наверняка чему-то еще не упомянутому, книга чрезвычайно цельная. А вопреки своему небольшому объему – и двухсот страниц нет – весьма многоохватная: по ней, захватывающей смысловые процессы (чаще позднего) ХХ и первых десятилетий XXI века совсем вроде бы по краям, можно – было бы только читательское усердие – восстановить многие существенные черты и этого времени, и создаваемого им человека.

Что же придает цельность всему этому калейдоскопическому многообразию, где находится место и признанным классикам, вродеЧитать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 2 (44). - Февраль 2018

Мария Гельфонд. Трилогия А.Я. Бруштейн «Дорога уходит в даль». Комментарий: [для сред. и старш. шк. возраста]. – М.: Благотворительный фонд поддержки культурного развития детей «культура детства»; Издательский проект «А и Б», 2017. – 208 с., ил. - (Руслит. Литературные памятники XX века) ISBN 978-5-99079440-5

4_Гельфонд.jpg

Самого текста Бруштейн здесь нет, только комментарии (комментируемые места, правда, цитируются). Но это не беда – и не только потому, что книгу всегда можно положить рядом и читать параллельно, - наверняка у многих она сохранилась. Интереснее другое: когда начинаешь читать комментарии, вдруг оказывается: да ты же всё это помнишь. И даже помнишь, при каких обстоятельствах это читалось, как воображалась тогда вся эта виленская жизнь девочки Сашеньки, её семьи, её окружения. Тем более, что и перечитывалось не раз. И что вы думаете: веря, что читаем художественный текст, мы на самом деле видели точное воспроизведение этой ушедшей жизни. Мария Гельфонд, кандидат филологических наук, доцент кафедры литературы и межкультурной коммуникации НИУ ВШЭ в Нижнем Новгороде, показывает: спустя 50 лет после собственного детства 72-летняя, глухая, почти слепая Бруштейн воссоздала мир, уничтоженный двумя войнами и Холокостом, с документальной достоверностью.

Гельфонд откомментировала всю трилогию, сюда же вошли комментарии только к двум первым её частям – «Дорога уходит в даль…» и «В рассветный час». Работа потрясающая. Она не просто разыскивала в архивах подтверждение того, что каждый упомянутый у Бруштейн человек реален: она прослеживала всю его жизнь. И получилась энциклопедия целого века.

В выходных данных книги написано, что она – «для среднего и старшего школьного возраста». Только не вздумайте этому поверить! Тем, кто сейчас в среднем и старшем школьном возрасте, ещё предстоит узнать, как здорово, с каким азартом подобные комментарии к архетипическим текстам детства читаются, скажем, в пятьдесят с лишним. Потому что всё, о чём мы жизнь напролёт помнили – совершенная правда.

[Не угаснет душа]

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 2 (44). - Февраль 2018

Ури Цви Гринберг. Не угаснет душа: Стихотворения и поэмы / Перевод с иврита и идиш Ханоха Дашевского. – М.: Водолей, 2016. – 192 с. – (Пространство перевода) ISBN 978-5-91763-328-2

3_Гринберг1.jpg

Многие ли из нас читали Гринберга по-русски? Кто-то, наверное, что-то всё-таки читал, - он переводился и переводится; в частности, над его переводами в Израиле работает Михаил Польский, участник семинара переводчиков при доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме. Но часть вошедших в этот небольшой сборник стихотворений и большинство поэм Ханох Дашевский перевёл впервые. Кстати, в России его сборники вообще до сих пор не издавались (но приведённые в книге сведения о том, что это первый русскоязычный сборник поэта, всё же не точны: книга русских переводов Польского из Гринберга «Мир без храма» в Израиле выдержала уже два издания, последнее – в 2010-м, если эти данные не устарели).

Между тем поэтическое наследие Ури Цви Гринберга, классика не только израильской, но вообще еврейской литературы, огромно. Его поэзия так же вмещает в себя чуть ли не всю символическую память своего народа (она, говорит Дашевский, полна «яркой еврейской символикой, проникнутая духом Талмуда, Каббалы и других еврейских источников»), как и жизнь поэта, вобравшая в себя почти весь XX век (1896-1981), стала отражением национальной истории этого столетия. Сам Хаим-Нахман Бялик заметил юного Гринберга. Сын галицийского раввина, он должен был стать раввином и сам, но стал поэтом. Участвовал в Первой мировой, в 1918-м чудом уцелел во львовском еврейском погроме. В Варшаве 1920-х, вместе с Перецем Маркишем, стал одним из создателей идишского поэтического авангарда, в 1923-м выбрал иврит и уехал в Палестину создавать будущее еврейское государство. Вся его семья погибла в Польше при нацистах. По словам переводчика, он предсказал Катастрофу за двадцать лет до её начала.

«Я гибну от ужаса на перепутьях Европы,
я вижу подставивших шею, готовых к закланью.
Кровавым плевком я окрашу крестов позолоту.
Евреи! Разбухнув, качаются головы ваши.»

[Записная книга]

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 2 (44). - Февраль 2018

Михаил Книжник. Записная книга. – Иерусалим: Библиотека «Иерусалимского журнала», 2017. – 212 с. ISBN 978-965-92612-9-1

2_Книжник1.jpg

Книга и впрямь записная: пишет её автор, собирая приметы бытия вокруг себя, по собственному признанию, всю жизнь, намерен писать и далее. Так что, как и положено тексту – многотекстию - такого открытого жанра, она не имеет ни фиксированного сюжета (кроме разве что движения самой жизни, что, по моему разумению, - самое интересное и настоящее), ни начала и конца (только – продолжение и обещание продолжения). Зато здесь, под одним переплётом, – сразу два тома, сообразно этапам авторской биографии. Даже – геобиографии, поскольку это – о разных странах. О русских евреях в позднесоветском и постсоветском Узбекистане (том первый) и о русских евреях с узбекистанской русскоязычной культурой – в Израиле (том второй). Как будто легко, необязательно, фрагментами, как будто – о смешном, странном, нелепом (жизнь таким изобилует, автор к такому – внимателен). А по существу - о глубоком и коренном: о жизни человека на перекрёстках и взаимоналожениях культур. На межкультурных сквозняках – между «своим» и «чужим». И о том, что категории «своего» и «чужого» совсем не самоочевидны и вообще могут меняться местами. О нераздельности трагического, страшного и смешного. Вообще-то – глубже некуда: о ситуации человека в мире.
Правда, автор на эти темы не только не умствует – он даже не говорит об этом прямо. Он всё – обиняками, шутками, байками… Но как не понять, о чём всё это - на самом деле?

«В новостях сообщают, что Россия посылает вооружение сирийскому Асаду, сотнями вырезающему свой неспокойный народ. Асад – заклятый враг Израиля и евреев, как и папаша его, нападавший на нас и поплатившийся за то Голанами. Асад грозится, что если он не сладит со своими повстанцами, тоже вполне, надо сказать, исламскими и антиизраильскими, то он ударит по Израилю. С какого переляку? А шоб знали.

Так вот, Россия направляет ему военную помощь на сухогрузе «Профессор Кацман».

И опять – смешно.»

[Мандрагоры]

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 2 (44). - Февраль 2018

Некод Зингер. Мандрагоры: Роман. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. - 408 с. – (Иерусалимский архив). ISBN не указан

1_Зингер.jpg

Этот роман только по видимости – фантастический. Или, как обещает аннотация к книге, «фантасмагорическая история в стиле магического реализма». Нет, она как будто даже говорит чистую правду: ну кто, в самом деле, видывал в Иерусалиме середины восьмидесятых годов позапрошлого столетия плантацию мандрагор? Ну сохранилось ли хоть одно свидетельство о непредставимых повседневному уму влияниях, которые эти растения – разумеется, волшебные - оказывали на тогдашних городских обитателей?… а вот тут не торопитесь с выводами. Между прочим, в ткань текста (виртуозно, надо сказать, сотканную) вплетены подлинные отрывки из палестинских еврейских газет предпоследнего десятилетия XIX века (переведённые, заметим, совершенно аутентичным русским языком). И кроме того – множество подробностей иерусалимской жизни того времени, с её человеческими типами, бытовыми деталями, голосами, словечками, характерным многоязычием, многостильем, многокультурьем, - того Иерусалима, каким он был до известного нам Государства Израиль, ближайшего, но уже не очень памятного слоя той почвы, в которую уходят, которую ещё чувствуют корни нынешнего города… слушайте, а на машине времени автор случайно не ездил?

Вообще, очередной роман Зингера кажется мне примечательным по меньшей мере в двух отношениях (до сих пор не могу забыть его «Черновиков Иерусалима», примечательных в тех же самых отношениях). Прежде всего, самим своим существованием он доказывает то, в чём многие, говорят, почти уже разуверились: русская израильская литература – укоренённая именно в местной почве, насыщенная местными подтекстами, апеллирующая к местным смыслам да ещё и выговаривающая их по-русски – всё-таки существует. И кроме того, как всякая настоящая, несиюминутная литература, она создаёт себе культурную память, наговаривает себе, прямо скажем, - мифологию. Да, это – роман-миф. И именно поэтому – совершенно реалистичный.
Знание - Сила. - № 2. - 2018. = http://znanie-sila.su/?issue=articles%2Fissue_5269.html&r=1 ; https://znaniesila.livejournal.com/106616.html

Марков.jpg

Заканчивая предпринятый на страницах этого номера разговор о разных культурных явлениях русского Серебряного века, мы чувствуем необходимость цельного, обобщающего взгляда на эту эпоху — огромную, несмотря на то, что этот «век» длился всего четверть столетия (в некоторых отношениях он продолжался и позже — и даже теперь у него остаются все еще не вполне востребованные нашей культурой смысловые ресурсы). Об этом, а также об истоках этой эпохи, о ее внутренних стимулах, о связи различных сторон ее жизни, искусства и мысли друг с другом наш корреспондент О. Гертман yettergjart aka gertman говорит с философом и историком культуры, профессором факультета истории искусства Российского государственного гуманитарного университета, доктором филологических наук Александром Марковым.

— Александр Викторович, с каких пор и почему эпоху русского модерна именуют «Серебряным веком»? Что, собственно, — и в какой мере одно и то же — имеют в виду, когда так говорят об этом времени?

— Источник названия «Серебряный век» очевиден: это — Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-8

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-8

http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer1-balla/

pizhma_obyknovennaja.jpg

Библионавтика (1) : прояснение понятия

Чем отличается, скажем, критика или книжное обозревательство - от библионавтики? Если два первых занятия непременно предполагают оценку продукта, претензию хоть на какую-то объективность этой оценки, вписывание переживаемого книжного продукта в некоторые общекультурные координаты, - то библионавтика, плавание по книжным морям - это такая форма жизни. И все оценки (человеку вообще трудно быть существом неоценивающим), которые при этом возникают - означают только признание тех или иных книг как более или менее пригодных для твоего персонального передвижения в смысловом пространстве.

Об узнавании своего

А ещё «своё» узнаётся по особому, влажному и туманному воздуху моментально – стоит лишь воспринять – окутывающих его внутренних пространств (там вечно сумерки, на этом Внутреннем Севере, и чуткий поздний – совсем последние дни – август в предчувствии плодотворной осени, и первые опавшие листья, и холодная, жёсткая старая трава, уже понимающая, что дело не в ней). Узнаётся по разрастанию этих внутренних пространств, по набуханию их воздухом. В общем – по климатическому соответствию, по встраиваемости в этот внутренний климат, по сливаемости с внутренним туманом.

О множественности источников
Читать дальше...Свернуть )
Михаил Шапошников: «Брюсову во многом повезло»

Знание – Сила. - № 1. – 2018. = https://znaniesila.livejournal.com/106310.html

«Музей Серебряного века» на проспекте Мира, известный также как Дом Брюсова, отдел «Музея истории российской литературы имени В.И. Даля» (ГЛМ) – единственная в нашей стране экспозиция, которая рассказывает обо всех литературных стилях, течениях и направлениях этой эпохи - и вообще о духе времени в целом. Рассказывает не только экспонатами, многие из которых уникальны – как, например, обстановка кабинета Валерия Брюсова, воссозданная в точности, состоящая из подлинных, помнящих руки хозяина предметов, - но и экскурсиями, лекциями, наконец – самим обликом дома: небольшого (на фоне обступивших его огромных зданий) зелёного особняка, построенного в самом конце первого десятилетия прошлого века в стиле северного модерна. Время, которое мы сегодня вспоминаем под именем «Серебряного века», здесь можно, кажется, просто почувствовать физически. А может быть, даже и не кажется.

Об истории музея, о его развитии и современных задачах наш корреспондент О. Гертман gertman aka yettergjartговорит с директором музея Серебряного века Михаилом Шапошниковым.

дом Брюсова3.jpg

«Знание – Сила»: Михаил Борисович, давайте начнём с истоков музея. С каких пор он существует, с чего начинался?

Михаил Шапошников:
Музей, как муниципальный, возник сразу после смерти Брюсова, ещё в 1924 году. Тогда, и ещё долгие годы потом, он ограничивался кабинетом Валерия Яковлевича на первом этаже здания – 46 метров. На втором и третьем этажах жили люди, были разные сторонние организации (например, Дом журналиста), - а кабинет Брюсова поддерживала вдова Брюсова, Жанна Матвеевна - до самой своей смерти в 1965 году. Она прожила большую жизнь – 89 лет. В этом кабинете она, в основном, и жила. Только благодаря ей и некоторым её сподвижникам музей Брюсова, фактически, существовал после его смерти больше полувека. И люди сюда приходили…

«З-С»: И у музея был официальный статус? И табличка висела?

М.Ш.:
Конечно. Только Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-7. Часть 2

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-7

Mixtura verborum. – 2017. - № 2

Часть 2

(Часть 1 - https://gertman.livejournal.com/235496.html)

К оправданиям повседневности

…ведь на самом деле роль дороги - смиряющей и погружающей нас в себя, когда не можешь изменить маршрут, когда поглядываешь на меняющиеся пейзажи за окном, покачиваясь в себе, как в вагоне - прекрасно выполняет так называемая повседневность - как устойчивая совокупность повторяющихся и, в общем-то, самовоспроизводящихся элементов, именуемая в просторечии ещё и «рутиной». (И это - оправдание её, помимо всего прочего, да.)

Дома и Бездомья: Прояснение категорий

Дом и Бездомье как два экзистенциальных состояния необходимы друг другу и не могут быть друг без друга восприняты. Смысл Дома – успокоение. Дом – точка, стягивание, центростремительность; Бездомье – пространства, растериванье, центробежность, хаотичность.

Разумеется, при этом совершенно не Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль-7. Часть 1

(Разрастание Дикоросли, - как водится, многоместное и неконтролируемое)

Ольга Балла-Гертман

Дикоросль-7

Mixtura verborum. – 2017. - № 2

Часть 1

Работа и я: техники души

Придумала средство борьбы с собственной склонностью отвлекаться: поставить эту склонность себе на службу. Я уж и оправдание ей придумала, не в силах избавиться (как только начнёшь делать что-то одно, требующее внимания – моментально начинаешь и вертеться внутренне во все стороны: сама необходимость узости и концентрации автоматически вызывает потребность в разнообразии и разбросанности. То есть, достаточно одной только постановки задачи, чтобы вызвать энергичное внутреннее сопротивление). Оправдала я её тем, что разбросанность-де способствует расширению ассоциативного поля и вследствие того – более объёмному, а значит, предположительно, и более нетривиальному – взгляду на предмет работы. Но чтобы эта склонность не разваливала дела, пришлось изобрела вот что: делать два дела одновременно (в моём случае речь практически всегда идёт о писании и / или редактировании двух разных текстов; и лучше поэтому, чтобы это были разнотипные действия: один текст пишем, другой – редактируем). Как только надоедает одно дело и хочется от него отвлечься – переключаемся на другое.

(Внутренняя формулировка при этом такая: всякой работе нужен противовес - для устойчивости.)

И когда такой режим работы как следует измотает – вот тогда начинаешь фиксироваться на чём-то одном с удовольствием и отдохновением. Предположительно, правда. До такой измотанности я ещё не доработалась.

(Не говоря уж о том, что человек, работая, отвлекается по «внутренне-эстетическим» причинам: для объёмности чувства жизни, которое заведомо – хотя бы уже чисто количественно - более полноценно, чем линейное и плоское.)

О матрицах реальности
Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Есть во тьме невидимый берег

https://www.svoboda.org/a/28951504.html

Степанова_Против лирики.jpg

Мария Степанова. Против лирики: Стихи 1995-2015. – М.: Издательство АСТ, 2017. – 448 с. – (Ангедония. Проект Данишевского.)

Вышедший в прошлом году большой том избранных стихотворений (хоть с большой буквы пиши: Большой Сборник, Summa Poeticae) Марии Степановой, вобравший в себя двадцать лет её поэтического опыта, может быть прочитан как модель представлений автора о смысле своей поэтической работы.

Это – не полное (и даже, пожалуй, не стремящееся к полноте, делающее вполне сознательные пропуски) собрание поэтических сочинений, но обозначение некоторых чувствительных точек. Хотя да. сборник вместил в себя несколько биографических и исторических эпох, включив в свой состав стихотворения из некоторых прежних книг Степановой («Тут – свет», «Счастье», «Лирика, голос», «Киреевский», «Spolia»), взятых сюда почти целиком, заключив же это собрание рефлексией о природе поэтического творчества («Перемещённое лицо», эссе 2012 года). Некоторые степановские тексты, притом из числа принципиальных: циклы «Песни северных южан» и «Другие», поэмы «Проза Ивана Сидорова», – оставлены за пределами сборника. Это уже было замечено рецензентами как шаг, обладающий собственным значением. Игорь Гулин, например, высказал предположение о том, что пропущены эти тексты намеренно, чтобы сместить фокус читательского внимания. Вполне вероятно (Степанова – поэт с такой степенью осознанности, «семантизированности» говоримого, что ничего просто так точно не делает). Но даже если этого не знать, – в конце концов, не каждый, открывший «Против лирики», читал все предыдущие сборники Степановой и держит их все в голове, – всё равно каждый без изъятия имеет возможность прочитать эту книгу как цельное высказывание. Сделаем же это и мы.

Прежде всего: в этой сумме никоим образом не Читать дальше...Свернуть )

Странник многомирия

Ольга Балла

Странник многомирия

Евгений Ермолин. Мультиверс: Литературный дневник. Опыты и пробы актуальной словесности. – М.: Совпадение, 2017. – 208 с.

Октябрь. - № 12. - 2017.

Ермолин_Мультиверс.jpg

Ермолин, диагност новейшей литературной ситуации, противоречив, как она сама. Он говорит одновременно разными языками – и с разными интонациями. Он соединяет в себе несколько темпераментов, даже -интеллектуальных личностей, говорящих вперебивку, не всегда слышащих друг друга. Это - аналитик, поэт и частный человек, больше всего прочего ценящий свободу («система, - говорит автор по поводу одного из своих героев, - закрепощает, объективирует»). Иногда тихо подаёт голос мистик. Есть и ещё один персонаж, если и не самый настойчивый (таков, скорее, частный свободолюбец), то уж точно самый громкий: идеолог и проповедник. Кто из них сильнее и главнее? Уж не каждый ли?

В книге много деклараций, категоричности, пафоса и лирики. Все эти внеаналитические явления Ермолин умудряется не то чтобы соединять с анализом, но рядополагать ему. «Среди муляжей и декораций, – заявляет он в предисловии, - осталась единственная Россия – Россия духа, Россия свободы, Россия творчества.» Далее - вообще чистая поэзия: «Мы, народ непотопляемого духовного Китежа, искатели необретаемо-нескудеющего Беловодья, гуманисты, европейцы и атлантисты, номады Востока и странники Запада, охотники северных и восточных морей, просоленные крутой соловецкой солью. Спорщики с признанием права на ошибку и заблуждение как на фазис духовного роста – и мечтатели с врождённым инстинктом правды. Люди океанического открытого горизонта, люди, привыкшие дышать горным воздухом, люди с невероятной чувствительностью ко всему великому и прекрасному, народ свободы.» Красиво. Кто именно эти «мы», автор, правда, не признаётся, всеми интонациями настаивая, однако, на том, что речь идёт о некоторой реальной ценностной и человеческой общности, а не о персональной его утопии. «Мы, партия ночи, партия русских ночей, ночнее которых нет.»

Так, стоп. Задача автора, заявленная в первой же строчке, вообще-то в том, чтобы рассмотреть актуальную русскую словесность как проблему. О принципиальной её проблематичности говорится тоже прямо сразу: «Актуальная словесность формируется как мультиверс, пространство бесчисленных измерений, бытийно множественное слово. Есть числитель, но нет знаменателя. Свобода выбора при разнообразии возможностей расширяет горизонт коммуникации, делая её непредсказуемо ситуативной. Этому казусу и посвящена книга.»

Как же эта задача выполняется?

За страстно-декларативным введением следуют Читать дальше...Свернуть )

Сумма возможного

Ольга Балла-Гертман

Сумма возможного

Вестник Самарской Гуманитарной Академии. Серия «Философия». – № 1 (21). – 2017. = https://www.academia.edu/35244538/171125_Вестник_САГА_СУММА_ВОЗМОЖНОГО_pdf.pdf

Михаил Эпштейн. Проективный словарь гуманитарных наук. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 616 с.

Эпштейн_Проективный словарь.jpg

Главная, по собственному признанию автора, книга российско-американского философа, филолога, теоретика культуры, эссеиста, профессора университета Эмори (США) и почётного профессора Даремского университета (Великобритания) Михаила Эпштейна, неспешно собиравшаяся на протяжении срока, соразмерного нескольким культурным эпохам - тридцати трёх лет, а назревавшая и продумывавшаяся и того больше («итог, - по словам самого Эпштейна, - почти полувековой работы автора в разных областях гуманитарных наук») - представляет собой, кажется, полную сумму авторского видения мира. По крайней мере, она вбирает в себя всё самое в нём существенное, фиксирует его структуру – и способна дать представление не только о содержании этого мировидения, но и о самом методе, по которому оно строится. (Кстати, в данном случае это – вещи совершенно неразъемлемые, предполагающие друг друга.)

По существу это, конечно, никакой не словарь – то есть, не справочник, не сумма очевидного и устоявшегося (скорее, даже противоположность этому: сумма того, что мыслимо, возможно, воображаемо – и уж точно неочевидно). В отличие от типичных для нашей культуры словарей, картографирующих уже известные территории и помогающих на них ориентироваться, этот – карта того, что ещё не пройдено никем (разве только – мыслью составителя), того, чему, может быть, ещё предстоит возникнуть.

При этом форма словаря, то есть – выстроенность, внутри каждого из четырнадцати тематических разделов, по простейшему организующему принципу – по алфавиту, здесь принципиальна. Алфавитная организация имеет перед прочими мыслимыми то преимущество, что сочетает отчётливость с гибкостью: она сообщает этой сумме возможного структурную открытость - текст, устроенный таким образом, всегда может быть достроен в любом месте и в любую из мыслимых сторон. (В некотором смысле, перед нами – гуманитарный конструктор; детали, разложенные по алфавитным ящичкам.) Охватывая труднопредставимое для простого частного человека количество областей гуманитарного внимания (той самой «гуманистики» - этот термин автор предпочитает выражению «гуманитарные науки», поскольку включает в неё, кроме наук, также технологии и практики – словом, всё, что занимается человеком), словарь, безусловно, энциклопедичен, – с другой стороны, это – энциклопедичность чуть ли не монотематичная, выстроенная вокруг одного тематического стержня: возможностей новых смыслов и форм и их возникновения. Будучи подробно-аналитическим, он одновременно и синтетичен, так как представляет собой синтез всего многодесятилетнего опыта автора в разных областях гуманитарного знания и воображения, приводит разные стороны этого опыта в соответствие друг с другом.

Что касается существа написанного, то это - Читать дальше...Свернуть )

Дикоросль. 5.

Она растёт, да.

repejnik.jpg

Ольга Балла-Гертман

ДИКОРОСЛЬ

http://7i.7iskusstv.com/2017-nomer11-balla/

Объяли меня воды до души моей

А всё-таки прибывание возраста (очень сопоставимое по внутреннему образу с прибыванием затапливающей нас воды: объяли меня воды до души моей) смещает внутреннюю оптику ещё и в том направлении, что начинаешь любить весну. Просто за то, что она — нарастание внешне выраженной жизни и света. (Конечно, ещё и потому, что с приближением к смерти за всякую жизнь начинаешь цепляться, за всякую — благодарить, всякую — оправдывать.)

И уже сейчас мечтается о том, как город начнёт медленно вытаивать из-под зимы и темноты, выступать из них, обретать очертания для ощупывания взглядом и шагом — и можно будет провести традиционную ревизию своих московских пространств, заново познакомиться с ними, изменившимися за зиму, повспоминать с ними прежние смыслы, обговорить новорастущие. Пространства, по которым мы не ходим зимой — наш запас; весной мы достаём их из кладовки, очередной раз изумляясь их богатству.

Пройти по Садовой, по Патриаршим, по Малой Бронной. Потереться о шкуру старого города, повпитываться в этот слоёный пирог смыслов и досмыслового. Подумать о том, что и у отношения с городом, как и у отношений с человеком, есть разные стадии. О том, что этот город, принимавший тебя в младенчестве, бывший открытием, поражавший, будораживший самой мыслью о том, что всё это было до тебя, задолго до тебя, — вот эта дверь была, этот подъезд был, эти стены и тротуары были, а тебя ещё не было, город, отзывавшийся в юности на все твои внутренние шараханья, бросавший тебе охапки сырья для ассоциаций — сращивай только в единственные, прихотливо-личные клубки, город, не мысливший себя без тебя, без твоей личной угловатости и нескладности, готовый соответствовать им, продолжать их, смягчать, придавать им значение — этот же самый город возьмёт да и переживёт тебя — так же естественно, так округло и легко, как делал он и всё остальное. Врастит тебя в себя и сделает своей частью. Станешь московской плотью, московским сладковатым воздухом.

Однословное: Из текущих очепяток

Чудьба*

*Чудная судьба; сращение судьбы и странности; превращение странности в судьбу.

О влиянии: Травматология смысла

Влияет на нас, должно быть, не столько сам человек как таковой, «как есть», сколько то, как мы его помним. В конце концов, мы сами влияем на себя под его воздействием.

То есть, человек «срабатывает» как стимул: сдвигает в нас некие внутренние пласты, нарушает некие наши сложившиеся согласования и связи — и этот перворазрыв мы начинаем обращивать собственными смыслами, затягивать собственными внутренними материями, кристаллизовать их вокруг него. Вытягивать для этих целей такое своё, о каком точно не догадались бы, не ударь нас именно в это время именно по этому месту — именно этот человек.

Этот перворазрыв, этот первоудар должен случиться — Читать дальше...Свернуть )

Голоса из хора

Ольга Балла

Голоса из хора

Школа жизни. Честная книга: любовь — друзья — учителя — жесть / Сост. и вступ. ст. Дмитрий Быков. — М.: АСТ; Редакция Елены Шубиной, 2017. — 507 с. — (Народная книга).

Дружба народов. - № 11. - 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/11/golosa-iz-hora.html

школа жызни.jpg

Эта книга хороша, прежде всего, уж тем, что не вписалась в изначальные ожидания собственного ее составителя, Дмитрия Быкова, и издателей. (Значит — живое и настоящее.) А кроме того — тем, что составитель и издатели честно это признали и приняли. И опубликовали тексты, попавшие к ним в руки, в том виде, в каком они были, — не подминая их под концепцию. Ну разве только распределив их по восьми, вполне очевидным, тематическим разделам: «Моя школа», «Учителя», «Одноклассники», «Школьные мучения», «Первая любовь», «Школа жизни», «Поступок и проступок» и «Запомнилось на всю жизнь». Не слишком четко, конечно, распределив, — и мучения вспоминаются в разговоре об учителях, и одноклассники — в воспоминаниях о первой любви и школе жизни (о набирании, так сказать, общесоциального и экзистенциального опыта), и то, что запомнилось на всю жизнь — вообще во всех разделах, — но это и понятно, живое же.

Авторы книги — с двумя только исключениями — не литераторы. (Из людей, имеющих профессиональное отношение к литературе, здесь Читать дальше...Свернуть )
Елена Цвелик. Винницкие находки. – Boston, MA: M•Graphics Publishing, 2017.

4_Цвелик.jpg

Еврейская панорама. - № 11 (41). - 2017.

Книга Елены Цвелик – о роли и месте евреев в русской истории прошедшего века.

В отечественном сознании немногие темы перенасыщены стереотипами так, как эта. «С одной стороны, - пишет Цвелик, - достаточно устойчиво мнение о роли евреев в революции и их засилье в партии и НКВД, с другой стороны, образы местечка и его обитателей, как правило, имеют отрицательную коннотацию.» Такие представления вмещают в себя лишь часть правды, да ещё и огрубляют её. «Большинство российских евреев никогда не поддерживало революцию», что же до жизни в местечках, несомненно, далекой от гармонии, то и с нею всё не так просто. Конечно, когда в конце ХIX — начале ХХ века евреи стали уезжать из местечек «в большой мир» и давать детям светское образование, им было от чего уходить. Дело не только в ускоривших исход погромах, но и в том, что «нищета и конкуренция между маленькими людьми, загнанными в пределы черты оседлости, создавала социальное напряжение», - странно ли, что часть еврейской молодёжи оказалась захвачена идеями социальной справедливости? Но ведь многим – в том числе и тем, что многие выходцы из местечек или их дети достигли больших успехов в русско-европейской культуре – они были обязаны своей малой родине, без которой они были бы совсем другими!

Лучший же способ обсуждать связанные с этим вопросы – говорить о них на конкретном материале, с разысканными в архивах документами в руках. Это и делает автор.

Как и в предыдущей книге Цвелик, «Еврейская Атлантида», мысль историческая выговаривается здесь через мысль семейную и, шире, - биографическую. Повесть «Исаак и Мария» рассказывает о судьбе наркома танковой промышленности Исаака Зальцмана и женщины, любимой им в молодости, Марии Ткачук; эссе «Радбили» - о многочисленной семье Радбилей, члены которой много сделали для русской культуры. К ней принадлежал и гениальный физик, погибший во время сталинского террора, Матвей Бронштейн.

Ольга Балла-Гертман
Ирина Чайковская. Афинская школа. – СПб.: Алетейя, 2017. – 320 с.

3_Чайковская.jpg

Еврейская панорама. - № 11 (41). - 2017.

Ну, школа всё же не совсем афинская. Вернее, в особенном смысле – в метафорическом. Да и школу, в общем, не стоит понимать буквально, хотя она здесь как раз – вполне настоящая: во время написания первых трёх повестей Ирина Чайковская действительно работала в одной из московских школ и писала их на основе собственного опыта. Речь, скорее, - о воспитании в человеке человеческого. О взрослении, которое происходит в любом возрасте. О вопросах, на которые – не менее трудно, чем в классе у доски – приходится отвечать. Себе, главным образом.

«Афинская» же – потому что она, как античная – в философии, - в основе всего. «Все мы, - по словам автора, - так или иначе связаны со школой, будучи школьниками, их родителями, родственниками, учителями. Все мы задумываемся над вопросами бытия, которые особенно болезненны и требуют разрешения именно в школьном возрасте.» Школа – универсальная метафора, - такими метафорами и становятся повести Чайковской, - при том, что они жёстко-реалистичны, и в них много воздуха времени.

«Жуткая картина одичания, Смутное время, непонятное, страшное, - говорит героиня Чайковской в самом конце восьмидесятых. - И все вокруг говорят: надо бежать. И рада бы бежать, да некуда. Здесь, в этой чудовищной стране, моё всё. И во всякой другой – даже благополучной, даже сверхцивилизованной, – будет мне худо, неуютно и чуждо. Или всё это от идеализма? В конце концов я ведь еврейка, и моя историческая родина не здесь.»

Первые три повести книги были написаны ещё в конце 1980-х, но опубликованы не были – «национальная тема» в ее «еврейском варианте», которая там преобладает, не приветствовалась в литературе, говорит автор, даже в пору перестройки. Хотя вообще-то ситуации там общечеловеческие, - разве что пережитые изнутри еврейского опыта.

Три первых текста оказались дополнены до цельности только в 2013-м, когда возникла повесть, давшая теперь название всей книге: «Афинская школа».

Ольга Балла-Гертман
Еврейская панорама. - № 11 (41). - Ноябрь 2017.

Александр Авербух. Свидетельство четвертого лица / Предисловие Ст. Львовского, В. Лехциера. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. — 208 с. (Новая поэзия)

2_Авербух.jpg

Поэтический сборник русского израильтянина, живущего в Канаде, - эпос о судьбах XX-XXI века, в значительной степени – еврейских. Эпос, однако, особенный: написанный как лирика, он при этом – по меньшей мере в трёх его частях из пяти - говорит языком человеческого документа. Вообще автор делает что-то магическое: звучащие здесь голоса - живые.

В «Житии» - судьба одной из тех, кому удалось спаслись в мясорубке своего столетия: едва грамотная старая женщина записывает, что помнит о прожитом – от рождения в конце XIX столетия в Бессарабии до жизни в Израиле конца прошлого века: погромы, революция, эмиграция, возвращение, война... «Временные, но исправимые неудачи» - дневник, писанный эвакуированным ленинградцем в Куйбышеве во время Второй мировой.

Но самое сильное - поэма «Пока тебя уже нет»: письма из Восточной Европы начала 1930-х, - вначале из Риги, потом откуда-то ещё - из разлуки и, может быть, предсмертья – в неизвестность. Речь почти устная, разговорная, с просторечиями, со свойственными языку того времени идишизмами («вероятно, это письмо дойдет / когда кошки будут зарабатывать себе на тот свет», «майкин, иногда я думаю — у всех людей свои цоресы»), большими вкраплениями немецкого («вчера приехала элла / und was sie erzählte со слов миры пляс / их больница war Hölle auf Erden»), с живыми интонациями. Прямо ничего не сказано, но догадываться можно: адресат писем, видимо, уехал в Палестину, его жена осталась с маленькой дочерью в Европе, там уже фашизм. Она пишет ему в отчаянной, почти безнадёжной надежде на встречу. Ответных писем здесь нет. Читателю так и останется неизвестным, кто эти люди, что с ними стало, лежат ли в основе написанного реальные документы, - но воздух их времени, то, как он вокруг них сжимается, оставляя им всё меньше возможности дышать, - чувствуешь почти физически.

Ольга Балла-Гертман
Елена Минкина-Тайчер. Женщина на заданную тему: повести. — М.: Время, 2017. — 320 с. — (Самое время!)

1_Минкина.jpg

Еврейская панорама. - № 11 (41). - Ноябрь 2017.

Из шести составивших книгу историй как будто не еврейская лишь одна – «В стиле ретро», но и в той главная героиня, Алла Семёновна, «с огромными черными глазами и целой шапкой темных кудрей, рассыпанных по плечам», явно здесь не чужая. Всё остальное – о нерасторжимо-переплетённой русско-еврейской жизни: большинство обитателей этого чрезвычайно густонаселённого сборника - советские евреи и израильтяне с русским прошлым, которое постоянно просвечивает сквозь их настоящее. И первые слова на этих страницах: «Нет, всё-таки не повезло!» - «на уютном и домашнем, как бабушкины сырники, русском языке» думает не кто-нибудь, а «израильская девочка Мишель Полак», а события повести происходит по большей части в золотистом Иерусалиме, на горячую землю которого героиня впервые ступила «шестилетней ленинградской девочкой Машей Поляковой». Книга Минкиной-Тайчер и сама «уютная и домашняя, как бабушкины сырники» - всё о любви да о семейных отношениях. Главным образом, конечно, о любви. Что ни повесть, то семейная сага.

При этом в книге много горького и трагического, много беспощадной русско-еврейской истории ХХ века. А ещё – точно выписанного русско-израильского быта, быта вообще в его предметных, эмоциональных, речевых подробностях, русско-израильского сознания и исторической памяти. Прошлым дело не ограничивается: в последней повести Израиль XXI века навещает гостья из будущего, и из её воспоминаний мы узнаем кое-что о том, какой станет страна в следующем столетии. Вообще же любители читать не только ради, скажем, интересного сюжета или получаемых знаний, но ради процесса, фона, всякого обилия самоценной жизни, загребаемого боковым зрением, - обретут в этой книге много своего. Что же до сюжетов, они, общечеловеческие, - любовь и смерть, детство и старость, встречи и разлуки, - здесь, кажется, не для того ли только, чтобы вместить и удержать всё это обилие жизни?

Ольга Балла-Гертман
Ольга Балла

Человек ясного света

http://inkyiv.com.ua/2017/10/chelovek-yasnogo-sveta/

Деблю_Фальшивые ноты1.jpg

Франсуа Деблю. Фальшивые ноты / Перевод с французского Н. Бокова. – СПб.: Алетейя, 2017.

Вряд ли многим, читающим по-русски, приходилось прежде слышать о существовании этого автора, хотя у себя в Швейцарии Франсуа Деблю успел издать уже четыре десятка книг: ни одна из них у нас до сих пор не переводилась, это первая.

«Так часто бывает на Западе, – утешает нас в нашем неведении переводчик, живущий во Франции русский писатель Николай Боков, которого и самого с автором свел случай, бог-изобретатель, – творец полвека живет и наработал массу интересного, а ты и не знаешь.» И это даже понятно: «Культурное изобилие прячет таланты получше советской цензуры».

В эту книжечку – которую сам Деблю, по словам переводчика, считает для себя очень важной, – вошли его короткие тексты: афоризмы, дневниковые (освобожденные от дат) записи, пойманные на лету мысли, воспоминания, ассоциации, образы, а иногда и подхваченные кстати чужие цитаты. Русскому читателю, конечно, первым делом придет на ум сопоставление его с Розановым, в чем поддержит нас и переводчик в предисловии (и это будет не самое точное: сходные по вкусу к краткописи, в некоторых отношениях Розанов и Деблю даже противоположны), собратья же автора по франкоязычию припомнят, скажем, Ларошфуко, Лабрюйера, Шамфора, Вовенарга, Паскаля, Монтеня (а если еще и Эмиля Мишеля Чорана, то это, как и в случае Розанова, будет противоположный полюс того же континуума).

Поэт, писатель, мыслитель, славный в своем отечестве – лауреат премии Шиллера (о которой у нас тоже многие ли слышали?), ведущий близкую к идеальной уединенную и созерцательную жизнь в маленьком швейцарском селе, Деблю хорош тем, что, при всем своем вкусе к парадоксам, он очень традиционен, даже типичен.

Есть авторы, которые размывают, разрывают, расшатывают изнутри представляемую ими, прирожденную им традицию мировосприятия, – и есть те, что укрепляют и культивируют ее. Если наш Розанов (как и Чоран) был из первых, то Деблю, несомненно, – почетный представитель вторых. Если Розанов, человек сумрака – из тех, кто пишет и мыслит черновиком, ухватывая внутренние и внешние события в их почти-неразделимости, текучести, сиюминутности, то Деблю, человек ясного света, пишет начисто, выращивает твердые формулировки-кристаллы.

«Фальшивые ноты» – это не только слова венгерского писателя Имре Кертеса (поворчу на переводчика и редакторов: Кертес, не Кертеш), цитату из которого Деблю вынес в эпиграф своей книги («Фальшивую ноту я слышу постоянно не только в себе, но и вокруг»). Это еще и один из основных предметов внимания самого автора: точки разлада внутри милой его сердцу европейской рационалистической традиции. «Фальшивые ноты – говорит он прямо, – мой материал.» Критик, моралист, диагност, человек меры и нормы (не перестающий, к счастью, чувствовать ценность безмерного и понимать относительность мер и норм), требовательный и категоричный, он ловит свою культуру на противоречиях, указывает, где она оказывается недостойной сама себя, не дотягивает до собственных заданий и ценностей.

Лишь посредственности никогда не преувеличивают.

Шекспир преувеличивает, Рабле, Мольер, Бальзак, Рембо, Селин преувеличивают. И Достоевский, и Сервантес, и Данте. И еще другие…

Они возвращаются к нам издалека.

Оттуда, куда гениальность отправила их искать приключений. И у них нашлись силы вернуться.
Ольга Гертман

Сращивая разорванное

Ассман_Распалась связь.jpg

Дружба народов. - № 10. - 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/10/srashivaya-razorvannoe.html

Алейда Ассман. Распалась связь времён? Взлёт и падение темпорального режима Модерна / Пер. с нем. Б.Хлебникова; пер. английских цитат Д.Тимофеева. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. (Библиотека журнала «Неприкосновенный запас»)

Очередная книга немецкой исследовательницы, специалиста по культурной памяти Алейды Ассман, уже известной русскому читателю как автор вышедших у нас в том же издательстве «Длинной тени прошлого» (2014) и «Нового недовольства мемориальной культурой» (2016), — часть работы по проблематизации, оспариванию, преодолению западной культурой самой себя, — работы, характерной для того самого Модерна, с которым — с некоторыми существенными чертами которого — разбирается в своей книге автор.

Отношения западного человека с прошлым (та самая культурная память — как водится, конструирующая, домысливающая, избирательная) и проблематичность этих отношений, как мы уже знаем по двум предыдущим книгам, — главная тема Алейды Ассман. На сей раз она расширяет поле своего внимания и занимается самым корнем проблемы: отношениями, которые складываются у ее собратьев по культуре с историческим временем вообще, а также судьбами идеи прогресса, воодушевлявшей европейцев не одно столетие.

Связь, о которой идет речь в стоящей в названии книги узнаваемой цитате, распалась, по мысли Ассман, между Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Орган для шестого чувства

Глеб Смирнов. Метафизика Венеции. – М.: ОГИ, 2017.

http://inkyiv.com.ua/2017/10/organ-dlya-shestogo-chuvstva/

Смирнов_Метафизика Венеции.jpg

Наверное, только совсем ленивый не цитировал еще в связи с венецианской книгой Глеба Смирнова коронной его фразы о том, что до главных красот любого города доходят умом, а не ногами.

Однако, открыв книгу, читатель немедленно убедится в том, что, не будь ног – а пуще того, всей полноты органов чувств: обоняния, осязания, зрения, слуха… и так далее вплоть до неотменимо требующегося здесь шестого чувства – никакой ум сам по себе ничего бы не сделал (или сделал бы что-нибудь совершенно другое). Это они ведут и влекут его, а ум идет вслед за ними, прилежно формулируя увиденное по пути.

Так, а какое же чувство в данном случае – шестое? На его роль в венецианских изысканиях Смирнова активно претендуют два – пусть оба в этой роли и будут: метафизическая чувствительность (к иным восприятиям, не правда ли, не сводимая) и чувство времени (как особенной и самоценной, опять же ни к чему другому не сводимой субстанции). О, какое тут чувство времени! – на зависть прочим. А в эссе «Апология патины» благодаря ему и вовсе убедительно доказывается, что именно время – основное вещество, из которого вылеплена Венеция, без которого она не была бы самой собой (остальные – ему в помощь).

В этот город, конечно, требуется для достижения совсем уж качественного восприятия погрузиться, стать его частью. Именно это автор и сделал, давно уже став здешним жителем – венецианцем, да, но никак не итальянцем: особенной такой разновидностью внеположного России русского, вынесенным вовне чувствилищем русской культуры, смотрящим на ныне обитаемый им город очень русскими глазами и выговаривающим его на изысканном, нервическом, прихотливом и несколько манерном русском языке, который наша с вами языковая суетная повседневность только забивала бы.

И восприятие он себе вырастил подробнейшее – будто пальцами ощупывал – и сопровождаемое притом до педантичности точным знанием.

Так вот – венецианские опыты Смирнова показывают: если в этот город (да, собственно, в любой другой, но кто бы нам еще так выговорил, скажем, Тулу или Смоленск?) как следует врасти, то он – весь целиком – становится органом шестого чувства для восприятия… чего? Ну, прежде всего, – его самого. А затем уж и всего остального. Мира в целом.

И вот еще важный внутренний вопрос, с которым обращаемся мы к этим текстам: а метафизика ли – то, что у Смирнова в конце концов получилось?

Прежде прочего, думается, – все-таки эстетика: не та, что о красоте, а та, которая шире – чувство линий и форм, взаимной их уравновешенности, чувство сложного целого, чуткая область предсмыслий. Сначала она – и уж потом все, что из нее следует. В том числе и – прорастающая сквозь физику, почти не отличимая от нее – метафизика.

«Здесь нет ни одной прямой линии, все фундаменты и карнизы как будто из пластилина: извиваясь, они следуют линии намытых течением островов – отсюда бессистемное хитросплетение каналов. Это в буквальном смысле слова органичный город, поскольку в своем сложении он следовал подсказкам природы, и до сих пор живет природными циклами. Сама органика хаотичного конгломерата построек заставляет вспомнить о Таллине на Западе или о Медине на Востоке, – или о той же Москве. Да, Москва так же заверчена вокруг себя, округла и венецианистична в принципиальном плане, и совсем не удивительно, что в начале 1930-х годов появился план обводнения столицы. Все 37 городских рек должны были быть выпущены наружу, Москву прорезали бы десятки новых каналов и проточных прудов. Потом передумали и решили построить метро…»
Город семисот дворцов

Знание – Сила. - № 9. – 2017. = https://znaniesila.livejournal.com/105006.html

Рахматуллин.jpg

В августовском номере этого года мы уже подводили некоторые итоги большого разговора о музеях, возникших на основе бывших городских и загородных усадьбах, а в связи с этим – и о русской усадьбе вообще как об особом образе жизни, который оставил долгий и плодотворный, до сих пор значимый след в нашей культуре (связанные с этим вопросы мы обсуждали, в частности, с одним из ведущих специалистов по истории усадьбы, Марией Нащокиной). Однако мы снова возвращаемся к усадебной теме, поскольку остался непроговоренным ещё один важный её аспект: охрана усадеб как культурно-исторических памятников, задачи и трудности охранной работы. Можно ли тут было придумать лучшего собеседника, чем Рустам Рахматуллин - писатель, эссеист, журналист, знаток Москвы и её истории, автор книг «Две Москвы, или Метафизика столицы» (2008) и «Облюбование Москвы. Топография, социология и метафизика любовного мифа» (2009), один из основателей общественного движения «Архнадзор» и журнала «Московское наследие»? К нему и обратился с вопросами наш корреспондент.

«Знание – Сила»: Рустам, как бы вы сформулировали, почему сегодня важно сохранять то, что сохранилось от городских усадеб как формы культуры и жизни?

Рустам Рахматуллин:
Усадьба была основным типом застройки Москвы, как и других древних русских городов. Не обязательно господская, барская, с которой у нас ассоциируется это слово прежде всего, но и усадьба горожанина – купца, мещанина. Вспомните мелкую слободскую нарезку переулков на Сретенке: ей соответствовали мелкие домовые участки, каждый из которых, тем не менее, был усадьбой.

Речь идёт о такой структуре домовладения, где господствовала одна семья. Эта семья, в свою очередь, могла иметь или не иметь зависимых людей. Поэтому усадьба могла быть больше или меньше, включать в себя разное число построек. Скажем, усадьба аристократа всегда включала в себя постройки для зависимых людей, конюшни, другие службы и даже – чем ближе к Кремлю, тем чаще – собственную церковь. Например, застройка Китай-города стремилась к формуле «каждому двору по храму», и такой двор был полноценным приходом, учитывая количество зависимых людей. В Белом городе и дальше эта формула не выдерживалась, а вот в Китай-городе действительно во множестве существовали домовые церкви, соединённые с домами или стоящие отдельно.

Таких храмов сохранилось очень немного. Например, на Никольской, 8, напротив Историко-архивного института, во дворе, стоит церковь с поздним урочищным определением «что на Чижевском подворье». Изначально это усадебная церковь, которая была соединена с домом Салтыковых, затем князей Долгоруковых. Она, по-видимому, - единственное здание, сохранившееся от усадьбы Натальи Борисовны Долгоруковой, знаменитой русской писательницы XVIII века, которая жила там после возвращения из ссылки.

Усадьба была Читать дальше...Свернуть )

Картина номер ноль

Ольга Балла

Картина номер ноль

Знание - Сила. - № 10. - 2017. = https://znaniesila.livejournal.com/104841.html

Казимир Малевич. Чёрный супрематический квадрат. 1915. Холст, масло. 79,5 × 79,5 см. Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Малевич_Чёрный квадрат1.jpg

Он будоражит умы, возмущает, раздражает и не укладывается в рамки даже сейчас - хотя с момента его первого предъявления публике прошло уже более ста лет. И это при том, что, наверное, нет человека, даже далёкого от живописи, который никогда не слышал бы о «Чёрном супрематическом квадрате» - именно таково полное и правильное название самой известной картины Казимира Малевича, чего массовое сознание, конечно, не удерживает. Американский искусствовед Екатерина Кудрявцева, посвятившая многообразным толкованиям «Чёрного квадрата» и их эволюции целую монографию , рассказывает такую историю. В 2005 году, во время подготовки грандиозной выставки под названием «Россия!» в Музее Гуггенхайма, Фонд Потанина (бывший, кстати, спонсором выставки) провёл в Москве среди посетителей Третьяковской галереи опрос. «Участникам задавали, - пишет Кудрявцева, - два вопроса: какая работа сможет наилучшим образом представить Россию в Соединённых Штатах и какую работу не следует выставлять в Соединённых Штатах в этом качестве». Так вот, в ответах на второй вопрос «Чёрный квадрат» - к тому времени давно уже, казалось бы, классика – стал безусловным лидером. «25 % респондентов сочли, что его следовало бы вовсе исключить из состава экспонатов.» А многие даже объясняли, почему. Ну не имеет никакого права этот квадрат, да ещё чёрный, представлять наше отечество! «Мало русского – это скорее западная концепция.» «Не ассоциируется с Россией.» «Слишком абстрактно, далеко от понимания России.» «Где тут Россия – просто чернота!», «Не хочу, чтобы о России сложилось представление как о чёрной дыре!» Более того, полагало большинство респондентов, его и искусством-то назвать нельзя. «Я не считаю это искусством», - повторяли они на разные лады.

Быть настолько известным и так долго сопротивляться канонизации и рутине – как такое вообще возможно? Кстати, Читать дальше...Свернуть )

Тихий шорох времени

Ольга Балла

Тихий шорох времени

Дружба народов. - № 9. - 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/9/tihij-shoroh-vremeni.html

Василий Голованов. На берегу неба: Повести и рассказы. — М.: Новое литературное обозрение, 2017

Голованов_На берегу неба.jpg

В своей новой, совсем небольшой, по сравнению с недавними предыдущими, книге Василий Голованов предстает перед нами таким, какого мы, даже читавшие его много и прилежно начиная с «Тачанок с Юга» (1997) и «Острова, или Оправдания бессмысленных путешествий» (2002), не то чтобы никогда не видели — но почти забыли, потеряли из виду.

Точнее, узнаваемого здесь очень много. Это — сквозные, пронизывающие все, как лихорадка, мотивы ухода (даже — бегства) и одиночества, спасительности и целительности — в случае несчастий ли, вообще ли жизненных неустройств — перемещений в пространстве, лучше всего — в больших пространствах. Настойчивое чувство ложности города и истинности внегородской природы, потребность — для полноты и глубины жизни — в телесном соприкосновении с нею. Вообще — тоска по свободе, по «подлинной», чистой и, как правило, вне городской цивилизации обретаемой жизни, тоска, которую автор одной давней рецензии на головановский «Остров…», Игорь Шевелев, назвал «шестидесятническим проклятием»1 . Эта тоска, конечно, куда глубже шестидесятничества (если угодно, мы обнаружим ее и в христианстве с его пониманием природы человека как поврежденной грехопадением и нуждающейся в исправлении и очищении. Головановские герои в своих больших пространствах проживают в некотором смысле религиозный опыт, хотя он далеко не всегда называется этим именем.) Только у Голованова тоска по свободе и подлинности еще горше, потому что он — безутешнее и шестидесятников, и верующих христиан, хотя религиозная топика, пусть довольно сдержанная, в его текстах — в частности, вошедших в новый сборник — встречается. И тоска эта у него если и утоляется, то лишь эпизодически, ненадолго — в рассказах сборника это особенно видно.

Этот тематический комплекс настолько устойчив, что можно даже сказать, что Читать дальше...Свернуть )
Ольга Гертман

Самая важная работа на свете

Отар Чиладзе. Авелум [Роман] / Пер. с грузинского М. Бирюковой. – М.: Культурная революция, 2016

Дружба народов. - № 9. – 2017. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2017/9/prodiranie-skvoz-slepotu.html

Чиладзе_Авелум.jpg

Последний роман Отара Чиладзе (1933—2009) «Авелум» (перевод с грузинского М.Бирюковой. — М.: Культурная революция, 2016. — 396 с.), законченный в 1995-м — о взаимодействии человека и судьбы. Не о противоборстве их, нет, — именно о взаимодействии, с неминуемым, неизмеримым, непреодолимым перевесом сил на стороне судьбы. Притом, со стороны человека — вслепую.

Человека — даже не как личности, тут сложнее и неожиданнее. Читать дальше...Свернуть )

Календарь

Июль 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

На странице

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com