?

Log in

Больше никогда

Ольга Балла

Больше никогда

http://inkyiv.com.ua/2017/04/bolshe-nikogda/

Полина Жеребцова. Ослиная порода: повесть в рассказах. — М.: Время, 2017. - (Документальный роман)

Жеребцова_Ослиная порода1.jpg

«Ослиная порода» – это о юной героине, она же автор. «Моя мама делила рожденных на этот свет детей на три породы: ангельская; «от чертей остатки»; ослиная.» Маленькая Полина принадлежала к последней.

«В этой породе в тело малыша при рождении подселялся осел. Он уверенно занимал свое место, отчего малыш становился невыносимым для окружающих.» При этом ослиную породу «отличало три ужасных качества: упрямство – всегда и везде такой малыш настаивал на своем; справедливость – он подмечал малейшие ошибки; бесстрашие – никакой ремень не мог отвратить его от преступной деятельности познания».

«Дети ослиной породы обычно достаются родителям либо как тяжелое испытание, либо за грехи их – была уверена моя мама – и встречаются в природе крайне редко. Взрослый в таком случае обречен – он должен попытаться изгнать осла из своего малыша. А значит, последнего нужно как можно чаще лупить.

Руками или тем, что под руку попадется, то есть полотенцем, ремнем, ковшом, линейкой, тетрадками, подушками, обувью… Также разрешалось бросать в ослят чашки с чаем, тарелки с супом, а иногда бить их головой об стену.

Ногами. Увесистые пинки нужно сопровождать словами: «Ох, надоело ослиное упрямство!»»

Далее следует рассказ о том, что из этого получилось. От раннего детства автора – до появления под Грозным поздней осенью девяносто четвертого первых русских танков.

Книга вышла трудная, честная и беспощадная. Ко всем участникам повествования, включая самого автора.

С одной стороны, это – о мире, которого больше не будет никогда. О том, что случилось до того, как были написаны чеченские дневники Полины Жеребцовой: о Грозном восьмидесятых – начала девяностых, куда уже совсем скоро придет война.

С другой стороны – о вещах, в некотором смысле надысторических. О начале жизни, о вхождении человека в мир – и об очень жестком воспитании. Жестком до несправедливости, до жестокости, до внутреннего протеста, на котором постоянно ловит себя даже читатель. Никакого снисхождения к проступкам маленького человека, вообще к тому, что этот человек – как, собственно, маленькому и положено, особенно если он, волею судеб – яркая индивидуальность – не укладывается в рамки. Да кто в них вообще-то укладывается?

Постоянный, упорный «поединок своеволий», как по другому поводу сказал поэт… впрочем, по такому ли уж другому? Тут ведь тоже – о любви: об отношениях дочери и матери, из которых каждая хочет быть главной и правой, но притом еще оцененной и принятой. Обе – упрямые и сильные. Вся разница – разве в том, что матери просто дана большая власть. Но победителем в этом поединке далеко не всегда выходит взрослый.

Но вот ведь что интересно: эту книгу детских обид Полина пишет сегодня без всякой обиды. Она не сводит счетов. Она просто рассказывает, как было. Почти без оценок. Она даже почти смеется над рассказанным – в основном над собой.

«Думается, – говорит она в самом начале, – детство – самое лучшее, что дается каждому из нас. В дальнейшем мы ищем дорогу, что ведет обратно, но не видим ее, сбиваемся и ковыляем в темноте.»

Видимо, жесткость доставшегося Полине воспитания связана не только с личными особенностями главных героинь «повести в рассказах». Да, речь идет о русской семье, но это Кавказ, здесь сам воздух другой.

«Наш дом из красного кирпича, высотой в четыре этажа казался мне огромным, словно пиратский корабль. В нем жили люди, говорившие на разных языках, каждый в своей квартире, как в каюте.»

Очень своеобразный мир, сплошное пограничье: взаимоналожение культур, языков, обычаев, норм, моделей жизни, полный невыговоренных конфликтов и тоже не слишком выговоренных способов их улаживания, удерживания равновесий. Скоро все это рухнет.

Наверное, книга читалась бы совсем другими глазами, если бы не было известно, что перед нами – жизнь, которая вот-вот будет разрушена. Ее не будет больше никогда.

И еще: очень может быть, что без такого, исключающего всякое снисхождение, воспитания не получилось бы сильного человека, не нуждающегося в снисхождении, способного противостоять всему, что случится потом.

«Я ждала. Для меня это было так важно, как никогда больше в моей жизни. Я ждала, что мама повернется ко мне, возьмет за руку и скажет: «Прости меня, пожалуйста! Я вчера наказала тебя ни за что. Я так впредь делать не буду».

Я ждала.

Но мама, продолжая смеяться, взяла санки и крикнула:

— Ну что ты стоишь столбом? Идем!
»
Ольга БАЛЛА

Переизобретение взгляда: логика метафоры

Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина

Октябрь. - № 2. - 2017. = http://magazines.russ.ru/october/2017/2/pereizobretenie-vzglyada-logika-metafory.html

Ольга Балла родилась и живет в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Заведующая отделом философии и культурологии журнала «Знание – сила». Автор многочисленных статей, книжных обозрений и эссе в бумажной и электронной периодике, в научных и литературных сборниках, а также трехтомника статей и эссе «Примечания к ненаписанному» (USA: Franc-Tireur, 2010) и сборника эссе «Упражнения в бытии» (М.: Совпадение, 2016).

АНДРЕЙ БАЛДИН. НОВЫЙ БУКВОСКОП, ИЛИ ЗАПРЕДЕЛЬНОЕ СТРАНСТВИЕ НИКОЛАЯ КАРАМЗИНА:
КНИГА ЭССЕ. – М.: БОСЛЕН, 2016.

Балдин_Запредельное_странствие_Николая_Карамзина.jpg

Книга Андрея Балдина о Николае Карамзине, изобретателе нового взгляда на Россию вообще и на русский язык в частности, и сама по себе – новоизобретенное оптическое устройство. Балдин (тут воспользуемся собственной его метафорой, которую вскоре процитируем ниже, тем более что она очень соответствует характеру его мышления и может даже служить ключом к нему) конструирует небывалый словесный прибор, чтобы увидеть своего героя заново, освобожденным от тяжеловесного статуса классика, от накопленных двухсотлетним восприятием инерций. Чтобы уловить и проследить движение, которое сделало безвестного молодого человека одной из ключевых фигур в истории русской речи и русского самосознания. Движение в самом буквальном, первичном смысле – пространственное.

Попробуем разобраться в том, как этот прибор устроен, что и почему он позволяет видеть.

По мысли автора, отправившись в мае 1789 года в Европу и проведши там полтора года, «переводчик, охотник до чужих слов» Карамзин возвращается писателем, «переполненным собственным текстом» и с собственными, новоизобретенными словами. «Новый писатель Карамзин пишет на новом языке: как будто его слова и буквы, проехав по Европе, переменились. Они прозрели по дороге, привыкли к скорому ходу странствия и в итоге составили особое наречие, “оптический” дорожный язык». Из «Писем русского путешественника» родилась, утверждает автор, не просто вся последующая русская литература, но сама возможность ее – язык, на котором ей предстояло быть создаваемой. «Тогда, в той поездке, была заложена основа современного русского языка», и наиболее существенным видится Балдину то, «что это было проделано в пути». Революцию, произведенную двадцатидвух-двадцатичетырехлетним Карамзиным в русском сознании, он называет «гео-литературной».

И да, так об этом еще никто не говорил.

Понятно, что Балдин отваживается на Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Книга как событие жизни

Галина Юзефович. Удивительные приключения рыбы-лоцмана: 150 000 слов о литературе

Октябрь. - № 1. - 2017. = http://magazines.russ.ru/october/2017/1/kniga-kak-sobytie-zhizni.html

Ольга Балла родилась в 1965 году, живет в Москве. Окончила исторический факультет Московского педагогического университета. Заведующая отделом философии и культурологии журнала «Знание – сила». Автор многочисленных книжных обозрений и эссе в бумажной и электронной периодике, в научных и литературных сборниках, а также книг «Примечания к ненаписанному» (тт. 1-3, USA: Franc-Tireur, 2010) и «Упражнения в бытии» (М.: Совпадение, 2016).

ГАЛИНА ЮЗЕФОВИЧ. УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ РЫБЫ-ЛОЦМАНА: 150 000 СЛОВ О ЛИТЕРАТУРЕ.
– М.: АСТ (РЕДАКЦИЯ ЕЛЕНЫ ШУБИНОЙ), 2016.

Юзефович_Рыба-лоцман.jpg

То, что «Удивительные приключения рыбы-лоцмана» вышли в серии «Культурный разговор», характеризует книгу с большой степенью точности.
Вполне уместными, как будто, выглядят и другие определения. Например, путеводитель, карта современного русскоязычного чтения и книгоиздания, тем более что, по неоднократным утверждениям самой Галины Юзефович, и отдельные, уже более десятилетия пишущиеся ею тексты о книгах, и весь этот немаленький сборник в целом призваны служить исключительно тому, чтобы читатель лучше ориентировался в труднообозримом книжном изобилии. Сборник, в который после долгого и трудного отбора вошли некоторые «тексты последних десяти-двенадцати лет», замыслен в качестве практического пособия. Которое, стало быть, выполнив свою функцию, будет отставлено в сторону за ненадобностью: кто же станет справочник читать, да еще подряд?

Но все эти соображения о практичности этой книги как раз и не позволяют причислить ее к пособиям и справочникам.

Да, есть смысл в том, чтобы читать «Удивительные приключения» не так, как обычно читают путеводители – по мере нужды в соответствующих сведениях (и как в скромности своей советует читать сама Галина Юзефович), но именно подряд. Потому что здесь – система, и тщательно продуманная.

В первом приближении пусть будет – разговор. Критики, как известно, бывают разные: критики-аналитики, критики-судьи, критики – этики и проповедники, а Галина Юзефович по главенствующей своей установке – критик-Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Встретимся в Нангилиме

Знамя. - № 2. - 2017. - http://magazines.russ.ru/znamia/2017/2/vstretimsya-v-nangilime.html

Александра Василькова. Феномен виртуальности. О переходе между мирами на материале книг, спектаклей и фильмов, которые читали и смотрели дети второй половины XX и начала XXI века. — М.: ГИИ, 2016)

Василькова_Феномен виртуальности.jpg

Нет, речь в книге идет не обо всех мыслимых случаях множественности — как бы то ни было понятых — миров, просвечивающей в детских книгах, спектаклях и фильмах второй половины прошлого и начала нынешнего века, — тем более что интуиция неединственности нашего плана существования относится к самому существу сказочного. И даже не обо всех случаях перехода — который не во всякой сказке случается, иные миры (подобно, скажем, Муми-Долу у Туве Янссон) бывают и совершенно герметичны.

Александра Василькова пишет о тех его случаях, которые считает ключевыми. То есть о переходах самых, по мысли автора, ярких, в известном смысле — классических, особенно запомнившихся юной аудитории, наиболее точно характеризующих свое время со свойственными ему представлениями о многомирье, междумирье и человеке в нем. Причем сосредоточивается ее внимание, во-первых, на сказках авторских (пересказы мифов и адаптированные к детскому восприятию народные сказки упоминаются лишь во вступительной главе, специально посвященной мифологическому и сказочному многомирью и переходам внутри него), во-вторых, исключительно на том, что вошло в состав даже не общеевропейской или общезападной культурной памяти, а русской, точнее, советской и постсоветской — на том, что читали и смотрели именно дети нашей страны нескольких последних десятилетий. Поэтому, например, не меньшее место, чем переводам кэрролловской Алисы, в книге уделено и знаменитому альбому из двух грампластинок с аудиоспектаклем по ее мотивам (1976), с песнями Высоцкого, произведшими на тех, чье детство пришлось на семидесятые, впечатление не менее, если не более сильное, чем книга, — и в известном смысле, добавила бы я, самостоятельное, от книги не зависимое. Западным экранизациям «Алисы» — от фильма Нормана Маклеода 1933 года до относительно недавнего (2010) фильма Тима Бертона — места и внимания уделено заметно меньше. «Волшебник из Страны Оз» Фрэнка Баума и «Пиноккио» Карло Коллоди рассматриваются в неразделимом единстве с их изрядно отклоняющимися от оригиналов русскими переработками — сказками Александра Волкова об Изумрудном городе и «Золотым ключиком, или Приключениями Буратино» Алексея Толстого. Прочтения тех же текстов в других странах, включая страны их происхождения, если и упоминаются, то лишь в той мере, в какой они становились фактом нашего читательского и зрительского опыта.
По существу, прояснение состава нашего опыта здесь и происходит, — даже, в значительной мере, собственного опыта автора как человека своего поколения и своей культуры, о котором здесь не раз говорится прямо («“Скандинавские сказания” в пересказе Ю. Светланова были одной из любимых книг моего детства, — пишет, например, Василькова, — и даже прочитанные позже “Старшая Эдда”, “Младшая Эдда” и прочие эддические песни ее не вытеснили».) То есть — попытка ответить на вопрос: что для нас, росших в (как будто) демифологизированной позднесоветской и ранней постсоветской культуре, значили все эти переходы между мирами? С какой целью нам о них рассказывали и что — и почему — мы из этого вынесли в свою взрослую жизнь? Ведь речь идет об опыте радикально формирующем — изначальном.

Как пелось на той самой пластинке про Алису из нашего детства, «что остается от сказки потом, после того, как ее рассказали?». Попробуем понять.

Начальная точка этого разговора — Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Пробуждается, вскрикивает, растёт (Об античном цикле стихотворений Елены Зейферт)

http://literratura.org/events/2126-olga-balla-gertman-probuzhdaetsya-vskrikivaet-rastet.html

Seifert_Antike Gedichte.jpg

Смею думать, что мыслимы два пути прочтения «античного цикла» Елены Зейферт «Греческий дух латинской буквы», и оба способны быть полноценными. Во-первых, со знанием античной мифологии, истории (а миф и история тут неразделимы - и оба реальны), религиозных и бытовых практик. Во-вторых - помимо всего этого: проживание сказанного как чисто чувственного, эмоционального, «энергетического» впечатления.

Будучи филологом-античником по исходному образованию, автор на каждом шагу знает, что говорит, здесь нет произвольных суждений, всё выверено. Стихи очень вещные, и происходящее в них дано с документальной, этнографической, археологической точностью. «Пять десятков вёсел на каждом, припасы, колесницы, лучники, пращники, / не считая двадцати пяти гребцов…» - это описание настоящего греческого корабля. Греческий стихотворный размер ионики, в латинской поэзии редчайший – «иониками, - говорит автор в примечении, - написана ода Горация «К Необуле» (Carmina III. XII), римский поэт прибегнул к этому размеру единственный раз» - в самом деле происходит из ритма движений прялки: «…ножка Необулы приросла к колесу прялки. / Ещё 40 иоников для новой нити: / до одури, два коротких, два долгих усилия…». «Тяжёлые золотые застёжки», которые «давят на плечи невесты» - реальная деталь брачного обряда - часть пеплума, платья невесты. Разговаривая с мифической птицей Киминдой (она же Халкида) собеседница кладёт перед ней «шар из ячменного теста» – ячменная мука действительно использовалась в греческой кухне. В когорте, состоящей из центурий – как раз в такой сражается герой стихотворения «Римская Греция» Кастул – солдаты во время боя действительно ориентировались на центуриона по поперечному гребню на его шлеме. («всюду красный гребень на шлеме твоём поперёк / мой центурион / серебряный доспех твой теперь мой глаз / мой центурион»). Вопрос «от кого тебе было легче увернуться? от духа тяжёлого песка в мешке или тени твоей, Эвриал?» - тоже не метафорический, он представляет собой, по словам автора в «Комментарии» к циклу, документально-точное описание античной практики: кулачные бойцы действительно отрабатывали технику в поединке с мешком, набитым песком, или с собственной тенью. Все эти факты, не переставая быть фактами, одновременно работают как метафоры: поэт вскрывает метафорический потенциал простых бытовых предметов и обыкновений.

Вот и одна из ключевых оппозиций этих текстов, создающих в них систему напряжений: Читать дальше...Свернуть )
http://literratura.org/issue_publicism/2119-utverzhdenie-neulovimosti.html

[Вопросы:

1. Чем нынешняя эпоха блогописания отличается от прежних «дневниковых» эпох, что эстетически, экзистенциально важное она привносит?
2. Какие значительные явления в этом жанре вы можете назвать?
3. Что даёт этот формат вам самим (или же чем отталкивает)?]

Ольга БАЛЛА-ГЕРТМАН, литературный критик, редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание – Сила»:

1. Насколько я могу судить, в том числе и на собственном примере, она отличается тем, что создаёт (почти) невозможную для предыдущих, рукописных эпох ситуацию публичного самораскрытия, самоанализа и самомоделирования – по крайней мере, возможность такового (понятно, что сетевой дневник можно использовать и в совершенно других целях – скажем, писать о чём-то, не связанном с твоей персоной, или выстраивать себе некий образ, отличный от того, что употребим в оффлайне, выдумывать себе несуществующую жизнь и т.д.). Это очевидным образом создаёт и много опасностей – раскрываешься же (если выбираешь эту стратегию) перед необозримым множеством неизвестных тебе людей, может прийти кто угодно и сказать что угодно, – забанишь, коммент сотрёшь, но память-то останется. Поэтому приходится выстраивать систему защит и – если ты хочешь всё-таки и дальше заниматься публичным самоанализом (я, например, хочу, потому что мне интересно видеть себя в аспекте общечеловечности, как человека вообще, независимо от биографических координат, важных лишь немногим людям из узкого круга) – формировать то, что я про себя называю «искренностью без открытости»: говорить о существенном, не заваливая читателя подробностями своей жизни, не создавая ситуаций, которые провоцировали бы твоих неведомых читателей учить тебя, осуждать, давать советы и т.д. Рассказываешь не себя как таковую, не ситуации как таковые, но формулу себя, формулы ситуаций (хоть бы и образные), – то из своей жизни, что, по твоему чувству, могло бы иметь значение и за твоими пределами. Это трудно, но интересно как интеллектуальная задача.

(Можно ли это назвать «новой интимностью»? Почему нет?)

«Блогописная» эпоха создаёт также возможность диалога в режиме живого времени, – диалога чрезвычайно расширенного (сравнительно, например, с теми временами, когда Михаил Кузмин читал свой дневник вслух узкому кругу понимающих реципиентов). Разумеется, она тоже сопряжена с упомянутыми опасностями (в ЖЖ-споры по поводу сказанного уходили во время оно, по крайней мере у меня, громадные объёмы вещества жизни, пока я не сообразила, что делать этого не стоит, нет смысла переубеждать неизвестных людей, которым уж наверное их собственная точка зрения нужнее и органичнее, чем моя). Но сопряжена она также и с расширением горизонтов: таким образом твои частные соображения приобретают гораздо более широкий контекст, чем тот, что был бы у них, если бы они писались себе в тетрадочку. Впрочем, и ЖЖ-споры не вовсе пусты: учишься – если, конечно, захочешь и осознаёшь необходимость – тщательно продумывать собственные мысли и ценности, которые отстаиваешь, выстраивать аргументацию. Потом, учишься ведь быть и осторожнее, внимательнее по отношению к своим незримым собеседникам: можно ведь обидеть человека неосторожным движением, совершенно не имея этого в виду, – поэтому вслушиваешься в чужую письменную речь куда основательнее. Чем в то, что читаешь, скажем, в книжке. В общем, учишься оберегать себя и других. Всё это непременно потом пригодится.

Наконец, читая чужие блоги, человек оказывается свидетелем небывалого прежде множества чужих жизней, и это меняет видение. По моему разумению, это даёт человеку шанс сделаться более пластичным, восприимчивым и менее эгоцентричным (хотя бы уже потому, что с изумлением видишь – то, что тебя занимает, радует, тревожит и мучает, – занимает, тревожит и мучает далеко не только тебя).

Вот это радикальное расширение контекста видится мне в экзистенциальном отношении очень важным.

Судить о степени искренности автора, особенно неведомого нам лично, по моему разумению, невозможно, – её знает только он сам.

Что касается возможностей эстетических – мне думается, что Читать дальше...Свернуть )

Точность тайн

Ольга Балла

Точность тайн

http://inkyiv.com.ua/2017/02/tochnost-tayn/ = 4 февраля, 2017

Седакова_Стихи-смыслы-прочтения.jpg

Есть поэты огромной мощи и тайны, само присутствие которых в культурном пространстве ставит большие вопросы культуре в целом, разворачивает перед современниками громадные смысловые пласты.

Толкование таких авторов – отдельная, самоценная работа, выходящая за рамки литературоведческих задач. Ольга Седакова, несомненно, – одна из них. Писалось о ней на разных языках до сего времени много, но впервые работы разных авторов оказались собранными в книгу – для которой, более того, они были написаны специально, в рамках общего проекта.

Может показаться, что эти четырнадцать текстов – принадлежащих авторам из шести стран, представителям разных поколений, разных дисциплин и разных интеллектуальных традиций, не объединяет ничто, кроме общей им всем героини. На самом деле объединяет их еще и – задаваемая, надо думать, самой героиней – крупность взгляда. В каждом из разделов, а их в сборнике четыре, поэзия Седаковой оказывается ключом ко многим областям понимания, а интерпретация ее неминуемо выводит на более общие вопросы. Что открывают друг другу разум и вера? Как перевод становится способом открытия новых поэтических возможностей? Какие задачи стоят перед словесными искусствами в «постлитературную» эпоху?..

Отдельную цельность представляют два заключающих сборник библиографических списка. Первый из них, «Хронология», – список всех доселе вышедших книг поэта, включая переводы на разные языки, в неожиданном порядке – от новейших, 2016 года, к самой ранней – 1986-го. Во втором – все работы о ней, что были упомянуты в сборнике. Это поможет заинтересованному читателю составить себе объемную карту поэтического мира Седаковой.

Но более того, сборник – именно многообразием своих тем – открывает нам кое-что и о самой природе поэзии. Например, то, что она потому и остается тайной, что может быть толкуема бесконечно. Потому и может быть толкуема бесконечно, что остается тайной.

Страшно дело песнопенья,
но оно мне тихо служит
или я ему служу… Ольга Седакова
Ольга Балла-Гертман

Шар в пещере: опыты (не)видения

http://www.svoboda.org/a/28275539.html

Седакова_Путешествие с закрытыми глазами.jpg

Ольга Седакова. Путешествие с закрытыми глазами: Письма о Рембрандте. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – 120 с., ил. – (Orbis pictus)

Письма русского поэта о голландском художнике "из прусской глуши, с бранденбургской равнины, которая идет и идет вдаль, на восток" обращены к многолетнему понимающему собеседнику автора, философу Владимиру Бибихину. То, что адресат умер 13 лет назад, не отменяет его собеседничества. Как и положено настоящим собеседникам, он продолжает задавать направление мысли и речи – и создавать пространство понимания.

Со своим собеседником Ольга Седакова говорит не только – и даже не столько – о Рембрандте. Речь тут – об особенном способе работы с бытием и небытием, которым в руках Рембрандта оборачивается живопись, о взаимодействии зрительных образов с реальностями – видимой и невидимой.

Можно было бы сказать – о живописи как разновидности философствования, – но с важной оговоркой: это "философствование" не умом – не им одним, не им в первую очередь, но всем включающимся в акт видения человеческим существом – всей, в пределе, его полнотой. То есть не столько – да и совсем не – об "умозрении в красках", сколько… просто о зрении. О зрении как таковом. Правда, понятом так расширенно и углубленно, как оно понимается редко. Почти никогда.

Рембрандт же дает для понимания зрения этого рода столько оснований, сколько, может быть, никто другой из его коллег-живописцев. По крайней мере, для автора писем он в этом качестве красноречив и внятен более прочих.

По замыслу автора, это – никоим образом не о личном восприятии картин Рембрандта. Никакой лирики. "Мой Рембрандт"? Упаси Боже от всех этих "моих"!" Поэту важен здесь поиск выходов к надличному, надсубъективному. Правда, видение этого общего все равно получается глубоко индивидуальным – ни у рядовых зрителей, ни у искусствоведов не в обычае задавать живописи и живописцам таких вопросов. Седакова же с помощью своего героя вступает в область смыслов, открытую по большей части поэтам и мистикам. Происходящее в этой области лучше всего – угадывать, и самые верные помощники тут – интуиции и образы.

Рембрандт – лишь проводник туда. Его самого видеть, собственно, и не надо – поэтому Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Владимир Каганский: «Байкал — культурная проблема, интеллектуальный вызов»

О важности озера Байкал для России, проблемах, которые нужно решать, и будущем чуда природы

Частный корреспондент. = понедельник, 30 января 2017 года, 16.00. = http://www.chaskor.ru/article/vladimir_kaganskij_bajkal_-_kulturnaya_problema_intellektualnyj_vyzov_41446

Продолжение. Начало здесь: http://gertman.livejournal.com/225979.html

14в_Байкал2.jpg

О.Б.: Какие вообще есть схемы взаимодействия с уникальными природными образованиями? Есть ли какой-то опыт, который мы можем привлечь к решению проблемы Байкала? Есть ли на что опираться?

В.К.:
Конечно. Взаимодействие с объектами, с ценностями, с текстами, с другими людьми и т. д. должно строиться сообразно представлениям об осмысленной жизни и соотноситься с размерами человеческой личности и вменяемости сообществ. Некоторые места не предназначены для массового посещения хотя бы потому, что могут произвести слишком сильное и неадекватное впечатление на людей; это и опасно. В традиционных культурах не предусматривалось, чтобы все имели доступ к природному чуду — там не было представления о правах человека. Какие-то места, действия и смыслы были просто табуированы.

Мне совершенно понятно чувство благоговения, которое испытываешь в ярком природном объекте, инстинктивное желание подобрать мусор, — не потому, что я географ, это не показатель уровня интеллекта или образования, это связано с чем-то другим. Говорят, что когда будет принята государственная программа «Великое озеро великой страны» (половину суждения надо бы доказать), там выделят деньги на воспитание, будут проводиться уроки, — вот тогда всё изменится. Не знаю, почему... Мы здесь не нашу страну хулим. На склонах священной горы Азии Джомолунгмы туристы, лезущие на Эверест (переименовали!), оставляют ежегодно до тысячи тонн мусора, десятки миллионов единиц, и визуально гора загрязнена.

Это тоже проблема морфологии современной культуры — проблема культурного статуса объектов. Видимо, должныЧитать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Владимир Каганский: «Байкал — культурная проблема, интеллектуальный вызов»

О важности озера Байкал для России, проблемах, которые нужно решать, и будущем чуда природы

Частный корреспондент. = понедельник, 30 января 2017 года, 16.00. = http://www.chaskor.ru/article/vladimir_kaganskij_bajkal_-_kulturnaya_problema_intellektualnyj_vyzov_41446

14б_Байкал.jpg

Пока не явится ценностный запрос на полноценное взаимодействие с ландшафтом и понимание того, что это — неотъемлемая часть культуры, никакие ландшафтно-культурные проекты невозможны. Байкал невозможно спасти, не спасая всю Россию, но спасение Байкала может стать той точкой, откуда начнется большой культурно-ландшафтный поворот.

Галина Лютикова, культуролог


По Байкалу принимаются решения, ведущие к катастрофе. Так начиналось письмо, полученное нашим корреспондентом Ольгой Балла в рассылке от известного российского географа, культуролога и методолога Владимира Каганского. Ссылки в письме вели на интернет-страницы, где говорилось о том, что массовый (варварский) туризм, застройка побережья озера и острова Ольхон разрушительны для байкальской природы, что разного рода проекты, имеющие благою целью социально-экономическое развитие этих мест и повышение в них уровня жизни попросту убивают хрупкие экосистемы Байкала.

Таково, например, намерение построить там «автодорогу, чтобы закольцевать населённые пункты Слюдянского района и обеспечить транспортную доступность» [1]. Да, по этой дороге можно было бы вывозить мусор с Кругобайкальской железной дороги, который сейчас просто сваливается в кучи «в Маритуйском и Портбайкальском поселениях» [2]. Однако по ней же к Байкалу немедленно хлынут толпы автомобилистов, и людей на его берегах — а с ними и мусора — станет неизмеримо больше. Расширятся границы поселений, возникнут сотни новых турбаз, дач, особняков…

Но что делать? Запретить туристам сюда ездить? Разрушить то, что уже построено? Мыслим ли вообще разумный компромисс между экономикой и экологией?

Окончательных ответов, тем более таких, которые удовлетворяли бы все заинтересованные стороны, не предлагает и сам Каганский. Зато он представляет, как здесь стоит ставить вопросы и почему они решаются с таким трудом. Об этом он и говорил с нашим корреспондентом, и разговор не мог не обернуться разговором о судьбах российской культуры и цивилизации — и, в конечном счёте, цивилизации вообще.

Владимир Каганский: Это интервью я посвящаю памяти недавно скончавшегося друга, учёного-биолога, поэта, барда, любителя странствий Александра Седова; незадолго до свалившей его болезни он мечтал поехать на Байкал, но так до него и не добрался.

Когда я предложил Вам поговорить о Байкале, у меня было три основания. Во-первых, для Читать дальше...Свернуть )

Продолжение следует
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

погромы.jpg

Погромы в российской истории Нового времени (1881-1921) / Под ред. Джона Д. Клиера и Шломо Ламброзы. Перевод с английского Вениамина Ванникова. – М.: Книжники, 2016. – 400 с. – (История евреев)

Лучше бы, конечно, оснований для написания этой книги не было. Она страшная. Написана она, безупречно академичная, кровью многочисленных жертв; она – о ранах из числа тех, память о которых никогда не проходит вполне. И тем важнее рациональное понимание, ясное видение, не позволяющее этой памяти перерождаться в мифы со свойственными им искажениями, преувеличениями, слепотой.

Перед нами первое русское издание сборника, вышедшего в английском оригинале в США ещё в 1980-х. Когда работа над ним только начиналась, проект исследования истории погромов в России эпохи поздней империи, революции и Гражданской войны представлял (как, по крайней мере, казалось) интерес исключительно академический. Тем более, что ко времени начала работы американских исследователей над проектом память о российских погромах успела обрасти изрядным количеством мифических представлений.

«Практически все вторичные источники, - пишут составители книги, - утверждали, что царский режим планировал, инициировал или, по крайней мере, активно поддерживал погромы, пытаясь превратить евреев в козлов отпущения для революционно настроенных масс и направить антиправительственный протест в менее опасное для властей русло.»

Увы, всё куда горше. Слишком много было инициативы снизу. Так сказать, живой, настоящей и искренней.

То, что книга куда актуальнее, чем хотелось бы, стало ясно уже во время выхода её английского издания: именно тогда на территории доживавшего свои последние годы Советского Союза начинались первые межнациональные конфликты. То было время двух чудовищных армянских погромов – в Сумгаите (1988) и в Баку (1990). «Нынешние события, - признавали авторы, - поразительно напоминают описанные в настоящем сборнике».

И разговор вышел о проблемах неустранимых, коренных: об ответственности, о природе и последствиях насилия.

Взмах и взмах

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

Зингер.jpg

Гали-Дана Зингер. Взмах и взмах. Стихотворения и баллады. – Ozolnieki: Literature Without Borders, 2016. – 56 с. – (Поэзия без границ). – ISBN 978-9934-8568-5-3

В этом небольшом сборнике – самая настоящая поэзия без границ. Не только по названию книжной серии, которая совсем недавно, стараниями Дмитрия Кузьмина, начала издаваться в латышском городке Озолниеки, но и по существу. Израильтянка Гали-Дана Зингер, родившаяся в Ленинграде, несколько лет прожившая в Риге и давно не покидающая Иерусалима, пишет на двух языках – на русском и на иврите. Возможно, на первом из этих языков она пишет больше: по крайней мере, до сих пор у неё вышло шесть русских книг и всего лишь три ивритских. Тем не менее, она признана значительным явлением ивритской поэзии, свидетельство чему – три израильские литературные премии. Кроме того, Зингер соединяет разные поэтические миры, будучи автором многочисленных переводов с английского и иврита. В эту книгу вошли её стихи и баллады, написанные по-русски за последние три года.

Не имея, к сожалению, возможности судить об ивритских стихах Зингер, я зато уверена, что и русская её поэзия – особенное и значительное явление в жизни русского слова. Этой сильной, своевольной речи с резко-индивидуальной пластикой развитие в отрыве от нашей повседневной разговорной стихии, от её упрощающего влияния пошло, похоже, только на пользу. Подобное лексическое, ритмическое, формальное богатство не слишком часто встречается и среди пишущих в здешней языковой среде. Хищная и сочная, вещная и точная, одновременно природная и перенасыщенная культурной памятью, эта речь разрослась до размеров целого мира, лепит мир из самой себя, и он получается завораживающе убедительным. Что-то есть в этой работе с корнями языка от магических практик, от фольклора, его вневременной древности, его демиургического бормотания, хтонического гула.

косоньки – лествицы
брякнулись оземь.
квакша-древесница
зелена, как озимь.

зелень и золото
в лучшем из безбожных.
смесью крезоловой
всё покрыть неможно.

Доктор и душа

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

Франкл.jpg

Виктор Франкл. Доктор и душа: Логотерапия и экзистенциальный анализ / Перевод с немецкого Л. Сумм. – М.: Альпина нон-фикшн, 2017. – 338 с. – ISBN 978-5-91671-616-0

Если бы не катастрофический опыт европейского еврейства во время Второй мировой и не трагическая биография самого автора, такая книга, по всей вероятности, никогда не была бы написана. И главный научный труд (а перед нами – именно он) знаменитого психолога и психиатра, создателя экзистенциального анализа, и ведущие его мысли, да и вся его жизнь были бы, скорее всего, во многом другими. Видимо, иным было бы и понимание современным западным человеком самого себя, и то, как мы справляемся со своими трудностями: Виктор Франкл, безусловно, - из числа тех, кто научил нас быть самими собой. Из тех, кто научил нас добыванию смысла и - глубоко родственной смыслу, теснейше с ним связанной - свободы. И ещё – пониманию ценности личности.

А его этому научил концлагерь.

Звучит страшно, да. Но Франкл, потерявший в Катастрофе почти всю семью, включая любимую женщину, чьей памяти посвящена книга, - особенный. Ему удалось почти невозможное: из того, что уничтожало его жизнь, он сумел извлечь – трудно даже выговорить, но это так – конструктивный опыт.

О лагерном опыте он говорит в книге не так много. В основном, о своих послевоенных современниках - для них книга и писалась. Но совсем не говорить о нём нельзя, - и именно в связи с ним, размышляя о деградации личности в лагерных условиях, Франкл формулирует коренные положения о свободе и силе духа.

«Изменение характера в концлагере происходит действительно вследствие физиологических обстоятельств (голод, недосып и т.д.) и служит выражением душевных состояний (комплекс неполноценности и т.д.), но последнее и главное – духовная позиция, ибо в любом случае человек сохраняет свободу и возможность принимать решение согласно или вопреки влиянию окружающей среды. Даже если он лишь изредка пользуется этой возможностью, своей свободой, она у него всё равно есть.»

Как важно и нам это помнить.

От буквы к литере

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 31 (53). - Январь 2017

Якерсон.jpg

Семён Якерсон. От буквы к литере. Очерки по истории еврейской средневековой книги. – СПб.: Контраст, 2016. – 392 с., ил. – ISBN 978-5-4380-0154-6

В книгу доктора исторических наук Семёна Якерсона, заведующего кафедрой семитологии и гебраистики Санкт-Петербургского государственного университета, ведущего научного сотрудника Института восточных рукописей РАН, инкунабуловеда, автора многочисленных трудов по истории еврейской письменности и книгоиздания, собраны статьи, написанные и опубликованные автором за последние двадцать лет по-русски и по-английски (увы, английские статьи оставлены без перевода, но не повод ли это для читателя совершенствоваться в языке?). Все статьи посвящены различным формам еврейской – ашкеназской и сефардской - средневековой книжной культуры. Каждая – о конкретных памятниках письменности. По существу же это - об одном из важнейших еврейских способов мироустройства, о каждодневной мироустроительной практике. Может быть, даже о самом важном из таких способов.

Не поэтому ли строго, рационально выстроенным научным статьям предпосылаются здесь цитаты из поэтических и священных текстов? Ведь речь идёт о предмете не просто интересном, но глубоко волнующем. В свете некоторых представлений, эта тема касается каждого: «Заповедь, подлежащая исполнению, возложенная на каждого израильтянина, - сказал некогда Моисей Маймонид, - переписать свиток Торы для самого себя».

Каждый человек этой традиции – через рукописные буквы и типографские литеры, через свитки, кодексы и инкунабулы - устраивает и поддерживает мироздание собственными усилиями. Читающий и понимающий тоже. Но особенно - пишущий.

«…он спросил меня, - гласит эпиграф к книге, взятый из Вавилонского Талмуда, - «Сын мой, каково твоё ремесло?» Я ответил ему: «Писец я». Он сказал мне: «Сын мой, будь внимателен в ремесле своём, ибо ремесло твоё божественное. Ведь если ты пропустишь одну букву или добавишь одну букву, то может оказаться, что этим ты разрушишь всё мирозданье.»

И это никоим образом не метафора.

Дневник Элен Берр

Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

4_Берр.png

Элен Берр. Дневник. 1942-1944: автобиографическая проза / Пер. с франц. Н. Мавлевич. – М.: Albus Corvus, 2017. – 224 с. – Доп. тит. л. франц. – ISBN 978-5-906640-80-0

И всё же Элен Берр (1921-1945) - не «французская Анна Франк». Так её стали называть сразу же после того, как, через 63 года после гибели автора, дневник Элен был издан во Франции и вскоре переведён на три десятка языков мира. Общего с голландской девочкой, свидетельницей и жертвой тех же страшных времён, много. Обе вели честную, внимательную хронику одновременно и внешних гибельных событий, и своего внутреннего роста. Обе, умные, яркие, сильные, страстно любили жизнь. Обеих в одно и то же время убил один и тот же лагерь – Берген-Бельзен – только за то, что они были еврейками.

Но ситуация Элен – другая.

Куда больше общего у неё с Симоной Вейль. Нет, Элен не была философом и не собиралась быть - хотя не уступает философам ясностью мысли и видения, точностью высказывания. Тут приходит на ум и Лидия Гинзбург с её «Записками блокадного человека». Да, но Гинзбург во время блокадных записей – сорок лет, а Элен в оккупированном Париже – едва за двадцать.
Мыслящим свидетелем, свидетельствующим мыслителем, страстным и отчётливым этиком её сделала беда.

За три года – с апреля 1942-го по февраль 1944-го, – которые охватывают доступные нам записи Элен, она как будто успела прожить всю ту жизнь, что оказалась ей не суждена. От нежной юности – через зоркое надвозрастное всевременье – к чёрному, горькому предсмертью.

Если Анна Франк стала жертвой поневоле, то Элен Берр – подобно Вейль, по сути заморившей себя голодом из солидарности с узниками лагерей - принесла себя в жертву сознательно.
Семья Берров могла уехать и спастись. Некоторые её члены, брат и сестра Элен, так и поступили – и выжили. Элен с родителями осталась: уехать для неё означало предать тех, кто был лишён такой возможности и остался.

Эта неверующая еврейская девочка усвоила уроки Христа несравненно лучше, чем почти все вокруг неё, считавшие себя христианами.
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

3_Маймон.jpg

Соломон Маймон. Автобиография / Перевод с немецкого. – М.: Книжники, 2016. – 348[4] с. – (Наследие Соломона Маймона. I)

Исследователи утверждают: книга – написанная по-немецки и впервые изданная при жизни автора в Берлине в 1792 году - уникальная. Подобных ей в мемуарной литературе Европы XVIII века, говорят, не найти. Несмотря даже на то, что литературу такого рода люди осьмнадцатого столетия - их очень интересовало становление личности и формирование её собственными усилиями - и писали, и читали во множестве. Конечно, читателю вспомнится и неминуемый Жан-Жак Руссо с его «Исповедью» (и справедливо - «Исповедь», образец для многих автобиографий, стала таковым и для Маймона), и наш Михайло Ломоносов, ушедший из Холмогор в Москву за знаниями почти в том же возрасте (и даже примерно в то же время – чуть раньше), что и молодой талмудист Шломо бен Иехошуа, который покинул родной Суковыборг близ города Мир в Великом княжестве Литовском ради того, чтобы стать свободным философом. Как и Ломоносову, задуманное ему блестяще удалось. Соломон Маймон (1753-1800) добрался до Берлина, стал сподвижником Фихте и Канта и оставил внушительное философское наследие. Притом не немецким, а именно еврейским. Маймон – его литературный псевдоним, взятый в честь Моисея Маймонида – Моше бен Маймона.

Но эта его книга – не менее важная, чем учёные труды – даже не о философии главным образом. Она - о том, как человек сумел преодолеть все неблагоприятные обстоятельства (мы ведь помним, что Сол Уиттмайер Барон считал основной чертой еврейского характера?) и вопреки им создать из себя выдающуюся личность. Интересна и культурная ситуация, в которой это происходило: как раз на время Маймона пришлось вызревание крупнейшего раскола среди европейского еврейства – формирование, с одной стороны, новой религиозной силы, хасидизма, с другой - нарастание интереса части еврейского общества к просвещению – Гаскале. Кстати, книга – важнейший источник для изучения быта и нравов евреев Восточной Европы того времени.
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

2_Бабель.jpg

Исаак Бабель в историческом и литературном контексте: XXI век. – М.: Книжники; изд-во «Литературный музей», 2016. – 792 с. – (Чейсовская коллекция). – ISBN 978-5-9953-0410-4

Подробное представление о том, как читается Бабель сегодня, что видится в нём современному человеку интересным и важным, что будоражит исследовательскую мысль, даёт сборник материалов, изданный по итогам посвящённой ему международной конференции. Она проводилась в июне 2014 г. - к 120-летию писателя (исполнившемуся 12 июля 2014 года; на следующий же год, 2015-й, на 27 января пришлось 75-летие со дня его гибели). Кстати, это первый подобный сборник о нём на русском языке.

Книга объединила в себе работы литературоведов из России, Венгрии, Германии, Грузии, Израиля, США, Украины и Франции, притом не только специалистов по творчеству самого Бабеля, но и других филологов, которые занимаются русской и зарубежной словесностью ХХ века. Все они рассматривают своего героя в широком контексте мировой истории и культуры и представляют разные литературоведческие школы, методики и подходы – что интересно уже само по себе.

Первый раздел посвящён «Конармии». Авторы рассматривают здесь вопросы текстологии и комментариев, анализируют характеры персонажей и композицию цикла, а также полемику, которую вызвали в своё время конармейские рассказы. Участники второго – «Поэтика, интерпретации, интертекст» - выявляют в текстах писателя скрытые смыслы и подтексты и стараются понять их жанровую специфику. В третьем, «Писатель и время», обсуждаются литературные связи Бабеля с его современниками. В четвёртом – «Бабель, Одесса, южнорусская школа» - статьи о южном городе в творчестве самого Бабеля, Э. Багрицкого и Ю. Олеши, о метрической прозе С. Кирсанова и об истории Одесского коммерческого училища, где учился герой книги. Наконец, в пятом разделе, «Memoria», вспоминают Л.Я. Лившица (1920-1965), стоявшего у истоков советского бабелеведения, - в год проведения конференции как раз исполнялось полвека со времени первых публикаций.
Ольга Балла-Гертман

Еврейская панорама. - № 32 (55). - 2017

1_Барон.jpg

Солт Уиттмайер Барон. Социальная и религиозная история евреев: в 18 томах. – Том VII. Раннее Средневековье (500-1200): Иврит – язык и литература / Перевод с английского Любови Черниной. – М.: Книжники, 2016. – 336 с. – (История евреев). – ISBN 978-5-9953-0461-6

Это – очередной том первого на русском языке издания капитального многотомника по еврейской культурной истории, которое выходит у нас уже не первый год, - главного труда жизни Солта Уиттмайера Барона (1895-1989). Автор – один из величайших еврейских историков минувшего столетия, создавший собственную концепцию истории еврейского народа. Традиционное представление о еврейской истории, «слезливую теорию», Барон, опираясь на весьма широкий контекст, последовательно развенчивает, утверждая: история его народа – вопреки укоренившимся стереотипам - никоим образом не исчерпывается постоянными гонениями и оплакиванием жертв. Напротив того, среди главных черт еврейского национального духа должна быть, считает автор, названа способность выживать - вопреки любым неблагоприятным обстоятельствам. Его «Социальная и религиозная история евреев», во многом определившая развитие современной еврейской историографии, продолжает линию масштабных трудов по национальной истории, начатую Генрихом Грецем и продолженную Семёном Дубновым. «Социальную» историю Барон понимает расширенно, включая в неё то, что мы бы назвали, скорее, историей культурной.

В томе седьмом читатель узнает о том, как - и под влиянием каких мотивов - в середине I тысячелетия развивалось еврейское языкознание («Возможно, ни в какой другой период человеческой истории забота о правильности и чистоте разговорного и письменного языка не приобретала для образованных классов такого огромного значения», - но главной побудительной силой было вовсе не стремление к изяществу, а «обязанность понять слова Законодателя»), какие новые формы принимало в это время богослужение и как менялись поэзия, проза (в состав которой Барон включает также философию и историографию) и музыка.
http://magazines.russ.ru/znamia/2017/1/literatura-za-predelami-premij.html

Знамя. - № 1. - 2017.

ОЛЬГА БАЛЛА

Разговор о премиях и о том, что остается за их пределами, — это, конечно, разговор о распределении общекультурного внимания. Насколько я понимаю, за рамками нынешних литературных премий остаются прежде всего тексты заведомо «неформатные» (такими занимается у нас разве что одна только премия Андрея Белого, которая как раз специально акцентирует свое внимание на «неформатности», будучи призванной «учитывать приоритеты эстетического новаторства и эксперимента в реальном литературном процессе, не упуская из вида множественности путей развития современной литературы, а также поддерживать культурную деятельность, способствующую этому развитию»1). Однако «неформатное» — слово, во-первых, слишком общее, а во-вторых, необязательно означающее радикальную новизну и дерзкий эксперимент, которые, нет сомнений, насущно необходимы для литературной лаборатории, но с которыми справляется далеко не всякое читательское восприятие. Поэтому мы сосредоточимся на наиболее интересных, по моему разумению, тенденциях внутри этой неформатности.

Попадает в премиальные рамки по преимуществу то, что так или иначе соответствует типовым, «носящимся в воздухе» ожиданиям. Востребованы, как легко заметить, в значительной степени тексты о прошлом (как, например, «Авиатор» Водолазкина) и «семейные саги», которые, по существу, — тоже о прошлом (как, скажем, «Лестница Якова» Людмилы Улицкой, «Мягкая ткань» Бориса Минаева или — существенно более сложные, но тоже вполне ложащиеся в эти рамки случаи — «Поклонение волхвов» Сухбата Афлатуни или «Калейдоскоп: расходные материалы» Сергея Кузнецова). По всей вероятности, это означает что-то вроде того, что прошлое продолжает беспокоить наших ныне живущих собратьев по культуре; свидетельствует о потребности читающего сообщества в реинтеграции со своим прошлым, в том, чтобы выстроить между ним и собою непрерывные, как можно менее конфликтные, рационально прослеживаемые связи — ту самую преемственность. Я это понимаю как работу с травмой истории.

Очень мало востребовано и осмыслено то, что работает с настоящим, с его не­очевидными процессами, редко, если вообще попадающими в фокус общекультурного внимания. Но разве не в том состоит одна из важнейших задач литературы, чтобы расширять объемы этого внимания, увеличивать количество его направлений, а литературных премий — в том, чтобы делать соответствующие явления словесности заметными?

Вот что, кажется мне, должно быть как следует осмыслено и на «премиальном» уровне тоже — и что принадлежит к наиболее интересным процессам в нашей словесности: Читать дальше...Свернуть )
http://literratura.org/issue_publicism/2064-literaturnye-itogi-2016-goda-chast-i.html

Вопросы были такие:

1.Чем запомнился Вам литературный 2016-й год? Какие события, имена, тенденции оказались важнейшими?
2. Назовите несколько самых значительных книг прошедшего года (поэзия, проза, критика).
3. Появились ли новые имена писателей, на которые стоит обратить внимание? Если да – назовите их, пожалуйста.

Ольга БАЛЛА-ГЕРТМАН, литературный критик, редактор отдела философии и культурологии журнала «Знание-Сила»:

1. Мне уже случилось в одном месте говорить, отвечая на этот вопрос, – повторю и здесь, – что в этом году бросилось мне в глаза укрепление не первый, вообще-то, год зреющей тенденции роста интереса и авторов, и издателей, и читателей к жанру «большого мирообъемлющего», как я это про себя называю, романа: к большим многонаселённым текстам, включающим в себя многие времена и пространства, притом далеко не только, даже не в первую очередь русские, – что радует, ибо свидетельствует, по моему чувству, о потребности пишущих, читающих и думающих людей в универсализации восприятия, в выходе за пределы рамок, задаваемых собственной культурой и историей. Думаю, не одна я назову «Калейдоскоп: Расходные материалы (1885-2013)» Сергея Кузнецова (Редакция Елены Шубиной) – роман о ХХ веке с его корнями в предшествующем и первыми побегами в последующем столетиях, и уже снискавший премию Андрея Белого «Аппендикс» Александры Петровой (НЛО) – роман об иммигрантах в Риме, а на самом деле – о Риме как мире и о последних десятилетиях ХХ века – и начале XXI-го – на разных континентах.

2. (Тут я постараюсь говорить не просто о читательских радостях, которые в этом году были обильны и разнообразны, но именно о текстах, значительность которых выходит за рамки моих персональных влечений и очарований, хотя, безусловно, с ними также совпадает. – Постараюсь, используя случай, назвать здесь то, что в другом опросе на эту же тему, который должен выйти в одном из толстых журналов в январе, не уместилось, хотя некоторых совпадений не избежать.)

Поэзия:
Оригинальное:


Василий Бородин. Мы и глаза: Стихи 2014-2016 гг. – Владивосток: niding.publ.UnLTd, 2016;

Валерий Шубинский. Рыбы и реки. – М.: Русский Гулливер; Центр современной литературы, 2016. – (Поэтическая серия «Русского Гулливера»);

Ян Никитин. Избранные тексты. 1997-2012 / Сост., подгот. текста, примеч. К. Захарова, П. Молчанова и А. Рясова. – М.: PWNW, 2016;

Гали-Дана Зингер. Взмах и взмах: Стихотворения и баллады. – Ozolnieki: Literature Without Borders, 2016. – (Поэзия без границ);

Сергей Круглов. Царица Суббота / Послесл. Д. Строцева. – М.: Воймега, 2016;

Владимир Аристов. Открытые дворы: Стихотворения, эссе / Предисловие Д. Бавильского. – М.: НЛО, 2016. – (Художественная серия);

Александр Скидан. Membra disjecta. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, Книжные мастерские, 2016. – (Новые стихи);

Василий Кондратьев. Ценитель пустыни: Собрание стихотворений / Сост. А. Скидан; вступ. ст. и коммент. К. Корчагина. – СПб.: Порядок слов, 2016;

Переводы:
Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

ГРУДНАЯ КЛЕТКА ПЕРЕВОДА

http://literratura.org/events/2071-olga-balla-grudnaya-kletka-perevoda.html

SAM_6930.JPG

12 ноября 2016 года в Музее Серебряного века, в рамках цикла «Метаморфозы: Беседы о художественном переводе» состоялся вечер поэта, прозаика, переводчика, литературоведа Елены Зейферт.

Как известно, в этом цикле, под руководством его неизменного ведущего Алёши Прокопьева, проходят встречи с известными переводчиками, - они не только читают свои произведения, но и рассказывают о том, как они видят смыслы своей работы, как чувствуют её изнутри, как выстраивают свои отношения с иноязычными текстами. Так было и на сей раз. Впрочем, случай Зейферт – как могли оценить слушатели - довольно уникален.

Она совмещает в себе очень разные по внутреннему устройству типы культурных позиций и практик, будучи одновременно учёным (доктором филологических наук, профессором РГГУ) и поэтом (ничуть не рассудочным и не академичным). Переводческая работа – в родстве и с исследовательской, и с поэтической сторонами её личности одновременно, и об этой работе, увиденной глазами исследователя, Зейферт говорила словами поэта.

О языках, с которых переводит, она говорила как о «векторах, которые создают костёр, грудную клетку переводного творчества». А переводит Зейферт с разных языков, из которых главные – немецкий и латынь (по основной, полученной в университете специальности она – филолог-античник). Но, кроме того – с болгарского, казахского, с других языков народов СНГ и России. Её голосом по-русски говорят римляне Гораций, Вергилий, Катулл; поэты – классические и современные - Германии, Австрии, немецкоязычной Швейцарии, российские немцы: Иоганн Вольфганг Гёте, Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, Николаус Ленау, Готфрид Келлер, Райнер Мария Рильке, Эльза Ласкер-Шюлер, Стефан Георге, Георг Тракль, Фридрих Ницше, Карл Шпиттелер, Маша Калеко, Виктор Шнитке…

Уже из одного перечисления имён видно, насколько широк стилистический диапазон Зейферт-переводчика. Она виртуозно владеет разными стихотворными размерами, включая такие экзотические для нынешнего уха, как галлиямб - античный размер, имя которого восходит к галлам — жрецам культа Кибелы: они, считается, использовали его в экстатических песнях в честь богини. Он был редок даже в античности: от греческих и латинских галлиямбов сохранилось лишь несколько разрозненных строк – не считая стихов Катулла. Их Зейферт и воссоздаёт в исходной ритмике.

Переводя же с немецкого на русский, она, с детства слышавшая диалект проволжских немцев, переводит с одного из своих родных языков на другой. Речь здесь - не об освоении и присвоении чужого: о выговаривании своего.

Как проницаема грань между «чужим» и «своим», как «чужое» и «своё» необходимы друг другу, слушатели чувствовали, когда Елена, попеременно с переводами, читала и свои стихи, вдохновлённые иноязычной поэзией, и рассказывала историю их написания.

А стихи звучали в этот вечер на трёх языках, голосами трёх культур - русской, немецкой и латинской. Все три – огненные и живые.
Лена Элтанг: «Всё будет, просто гений запаздывает»

http://literratura.org/issue_publicism/2063-lena-eltang-vse-budet-prosto-geniy-zapazdyvaet.html

Живущая в Литве, пишущая по-русски гражданка мира Лена Элтанг – один из самых значительных авторов, работающих сегодня не столько даже с русским языком, сколько с самим, выраженным в этом языке, мировосприятием, с его пластикой и объёмами. В разговоре с Леной Ольга Балла-Гертман постаралась разобраться в том, какое чувство и понимание мира, языка и самой себя, думающей и говорящей, лежит в основе этой работы.

Элтанг.jpg

Ольга Балла-Гертман: Лена, как вы думаете, можно ли сказать, что всё, что вы пишете, пишется в рамках некоторого проекта – в виду некоторой большой, всенаправляющей цели или задачи (может быть, совокупности задач) – или всё складывается спонтанно?

Лена Элтанг:
Мне всегда казалось, что о задачах и целях с писателем говорить безнадёжно. Во-первых, писатели врут. Во-вторых, мы любим выдавать себя за нечто совершенно противоположное. Те, что послабее, с рыхлым, голубиным письмом, любят прикинуться флибустьерами и бреются ножом у ледяного ручья. Бретёры и бойцы расскажут вам о том, как часами лежат в траве, влюблённо разглядывая кузнечиков. Я, например, каждый раз придумываю себе новую биографию, для загадочности.

Ещё безнадежнее спрашивать писателя о его прошлом. Лучше дождаться, пока он умрет и тогда почитать в ЖЗЛ или на папирусах у славистов. Вот писатель Фолкнер, например, часто рассказывал, как он прыгал из горящего самолёта во время войны, а ведь он даже на фронте не был, Фолкнер-то. Но это – не мистификация, не хвастовство тылового сидельца. Это – особая авторская память, которая всё делает правдой, выпекает другой мир. В этом мире ты обменялся кровью со всеми, за кого говоришь, и больше никогда не будешь собой.

О. Б.-Г.: Разве литература – не способ – и для писателя, и для читателя – быть чем-то / кем-то ещё, помимо и сверх собственной эмпирической данности?

Л. Э.:
Литература – не способ. И не инструмент, как многие думают. Литература – дело долгое, одинокое и опасное, как тайные переговоры во время войны. Такой войны, где позволено не брать пленных, добивать раненых, нарушать соглашения, догонять и избивать бегущих. Ни тебе пощады, ни discipline de chevalerie.

О. Б.-Г.: Что же за опасности в ней кроются – для сердца смертного тая неизъяснимы наслажденья?
Читать дальше...Свернуть )
Игорь Силантьев. Непереходный. Стихотворения. – М.: Вест-консалтинг, 2016. – 96 с.

Игорь Силантьев – профессиональный, искушённый филолог: доктор филологических наук, автор нескольких монографий (и ещё по крайней мере одного поэтического сборника – «Жизнь легка», вышедшего в «Языках славянской культуры» в прошлом году). Поэзию Силантьева такой интеллектуальный опыт определил, пожалуй, в единственном смысле: в том, что, как заметил автор предисловия к сборнику Валерий Тюпа, он избрал для своих поэтических высказываний редкостный размер: тонический белый стих («привычным силлабо-тоническим белым стихом» написано только самое первое стихотворение – «Я был осёл, привязанный к ограде…») – и стойко (до некоторого однообразия) держится этого предпочтения. Его поэтические интонации весьма индивидуальны.

Но этим – да разве ещё богатым лексиконом - влияние цеховой принадлежности автора на то, что он пишет, и ограничивается. Это не филологичные стихи – и задача их не филологична. В стихах Силантьев проживает другую сторону своей личности – ту, что предшествует опыту профессионального аналитика текстов и, по существу, не связана с ним.
Его не увлекают эксперименты со словом и стихотворной техникой, он не насыщает своих стихов отсылками к мировой культуре, реминисценциями, намёками, скрытыми и явными цитатами к чужим текстам (исключение – опять-таки единственное: в том самом первом стихотворении, об осле у ограды «близ ущелья Воротана», где вспоминается армянская легенда о бросившемся в пропасть и обретшем крылья строителе монастыря Татев). Он – в стихах – вообще не книжник.

Оставив хитроумный инструментарий профессионала, Силантьев-поэт выходит к миру незащищённым. И говорит сразу о главном: о тёмных корнях повседневности, о хрупкости человеческого, об одиночестве, жизни и смерти.

«Без особой нужды не смотри на небо.
Мысли твои слепы и дух нечаян.
Чёрными свиньями набегут тучи.
Сожрут твои мысли, а душу не заметят.
Поплывёт душа по небу чужому,
Забыв про тело, забыв про землю.
А забытое тело смешается с пылью,
И ладно.»

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 9

Людмила Херсонская. Тыльная, лицевая: Книга стихотворений. – Киев: Дух i Лiтера, 2015. – 248 с.

Новый сборник стихотворений Людмилы Херсонской, украинского поэта, пишущего по-русски, - это стремление поэтически осмыслить, прежде всего, трагические события новейшей – начиная с 2014 года - украинской и русской истории и – ещё того прежде - человека внутри этих событий. Человека в травме, в «Зимнее время войны», как называется один из разделов сборника, - в катастрофической повседневности, посреди осколков прежней жизни, которые ещё совсем недавно значили что-то понятное и, в общем, приемлемое, – и вот уже стремительно теряют значение и насыщаются новым: неведомым, может быть, страшным, может быть, вообще невместимым. Попытки собрать из этих осколков новую реальность. Неуничтожимость и упорство человеческого – и драгоценность живого.

Херсонская выполняет работу, с которой обычно, на больших дистанциях и медленных скоростях, справляется проза: рассматривает и проговаривает внутреннюю жизнь человека в её постоянном взаимодействии с внешней, в сложности её разнонаправленных, конфликтных движений. Только стремительно - вспышками. Подобно прозе, её поэзия многонаселена, психологична, даже социологична, цепко-внимательна к деталям – только всё это Херсонская умудряется умещать в небольшие, напряжённые стихотворения, каждое – внутренним объёмом по меньшей мере в рассказ.

С утра ушла за знаньями. Ушла, всё остыло –
чувства, солдатская каша.
Тонкая девушка как лилия открылась из тыла,
узнать бы – наша? не наша?
С дубинкой в руке, рот на замке, сумка на замке,
телефон в руке, огни на реке, дым вдалеке.
Острые листья растут вверх ножами там, где война,
а тут, где на берегу реки – лилия.
Там всех убили, и я
больше тут не нужна.

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 8

Уйти. Остаться. Жить: Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались» (2012 — 2016) / Сост. Б.О. Кутенков, Е.В. Семёнова, И.Б. Медведева, В.В. Коркунов. — М.: ЛитГОСТ, 2016. — 460 с.

Общее у всех авторов - одно: все они умерли, не дожив до сорока. По разным причинам. Кто-то - по собственной воле (как Роман Файзуллин, Евгений Хорват), кто-то - от болезни (как Михаил Лаптев, Алексей Колчев, Марина Георгадзе), кто-то - по вине слепого несчастного случая (как Ольга Подъёмщикова, Манук Жажоян, Илья Тюрин), кого-то погубили наркотики (как Анну Горенко), кого-то убила постсоветская история (Александр Бардодым сгинул при невыясненных обстоятельствах на грузино-абхазской войне 1992 года), кого-то растоптало наше страшное общество (Алексея Шадринова, не достигшего и двадцати, насмерть забили в армии). Тридцать один человек. Три раздела: умершие до двадцати пяти, до тридцати и до сорока. Все эти смерти пришлись на конец XX – начало XXI века. Девяностые, двухтысячные, две тысячи десятые.
Уровень очень разный. Есть и поэты первого ряда: Лаптев, Горенко, Тюрин.

Изданию книги предшествовали четыре года литературных чтений «Они ушли. Они остались», которые организовывали и проводили Борис Кутенков, Ирина Медведева и Елена Семёнова, - они, вместе с Владимиром Коркуновым, и стали составителями сборника. Здесь - тексты далеко не каждого, чьи стихи звучали со сцены в эти годы. Отчасти эту нехватку восполняют статьи о прошедших сезонах Чтений, где рассказано и о многих других поэтах. Но это - тот случай, когда разговоры о «полноте» и «системе» выглядят неуместными.

Книга страшная, трагическая. Что ни имя, то рана. Книга утрат, книга возможностей, которые часто едва начали сбываться – и теперь не сбудутся уже никогда, карта непройденных путей русской литературы.

Но смысл антологии – не плач по ушедшим. Это, помимо благодарной памяти, попытка разговора - в статьях, предваряющих каждый раздел – о феномене ранней смерти поэта вообще и в наше время – особенно.

Ничего особенно неожиданного участники разговора об этом предмете, правда, не сказали, зато сделали нечто куда более важное: дали читателю возможность пережить уязвимость, единственность и драгоценность человеческого, по отношению к которому поэтическое – (всего лишь) очень высокая его степень.

«Жизнь становится проста –
Легче и больней,
Акробату без шеста
Легче и вольней.
Птица с каменных дерев
В воздух входит вброд,
Остаётся, умерев,
Жить наоборот.»

Так писал Алексей Ильичёв, проживший на свете двадцать пять лет.

Но ведь это касается нас всех.

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 7

Андрей Тавров. Снежный солдат: книга стихотворений в прозе. – Кыштым: Евразийский журнальный портал «МЕГАЛИТ», 2016. – 136 с. – (Только для своих)

В «Снежном солдате» Тавров продолжает ту же работу, что и в сборнике стихотворений «Державин», о котором мы говорили в предыдущем выпуске «Воздуха», ту же, что и во всех предыдущих своих книгах: выращивает личную по истокам и стимулам, надличную по чаемому существу метафизику. Протаптывает прихотливо-персональный путь в сложившейся, - скорее, слежавшейся, до прорастания пластов друг в друга, толще накопленных человечеством мифологий и образных систем (Мария Стюарт оказывается бок о бок с Авраамом, Одиссеем, Дон Кихотом, - в одном времени с ними: во всевременьи). Использует выработанный уже символический инструментарий для своих целей, - дополняя его и орудиями собственного изготовления. (Возможно, перетолковывая при этом мировую культурную и естественную историю.)

Тексты двух разделов сборника - «Бестиарий» и «Рождественские гимны» - не то чтобы целиком вписаны в традиционные жанровые формы, но активно используют их элементы. «Бестиарий», в полном соответствии со своей средневековой идеей, повествует о животных как символах (среди них, правда, между жуком и лебедем вдруг оказывается Конфуций), в «Рождественских гимнах» являются приличествующие ситуации волхвы и пастухи, и «Царь Христос приходит как ёлка под дождём», и Он же – как «Младенец в пещере». Два других раздела, «Героини» и «Снежный солдат», населены в основном архетипичными для нашей культуры персонажами: Антигона, Геката, Кассандра, Авраам, Дон Кихот… - и, на равных правах с ними, Бальзак и архетипичный лично для автора «дед Василий» из его детских воспоминаний. Мифы, литература, звери и птицы, растения и вещи, жизнь и смерть, персональная память, восприятие предметов, чувство собственного тела – для Таврова материал совершенно одного порядка. Всё работает на одну цель.

«И ты думаешь, что лежишь, не двигаясь, но похож на вывернутую внутрь тысяченожку, работающую себя и пространство внутренним бегом, как многовёсельная байдарка, что уплывает вёслами внутрь. Не изменяясь снаружи – всё дальше и дальше, к рощам, ступенькам и источникам. Вот вовсе исчезла. Не заметил никто.

Рука – вывернутая тысяченожка, берущая внутрь, и нога – тысяченожка бегущая внутрь, и рёбра, растаяв, когтящие – шар.

Шар.»

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 6

Сергей Соловьев. Её имена / Вступ. ст. Станислава Львовского. - М.: Новое литературное обозрение, 2016. – 249 с. – (Новая поэзия)

Формально, в новую книгу Сергея Соловьёва собраны стихотворения, написанные им в 2013-2015 годах, и открывающее её эссе-ключ: «Человек и другое. Опыты переходов». По существу же, очень похоже на то, что из этих текстов Соловьёв собрал книгу собственной жизни. Не то чтобы большую и окончательную сумму её, - писать он продолжает и меняться явно намерен, - но некоторое, пожалуй, оптическое устройство, чтобы эту жизнь рассмотреть, выделить и понять то, что в ней принципиально.

Читателю предстоит заставать себя за узнаванием почти на каждом шагу – тем, образов, самой Индии, которая тут больше, чем тема или образ, – она - страна-собеседница Соловьёва в постоянном диалоге. Тексты этих двух лет полны внутренних отсылок к написанному поэтом до сих пор. Прежде всего – к вышедшему три года назад роману «Адамов мост», - ещё одной, прозаической, книги жизни автора. Но та, вся целиком, посвящена одной большой любви (и миру, который эта любовь вокруг себя собрала), плачу по ней и благодарности ей, а «Её имена» - перерастанию этой любви, причём такому, для которого та продолжает оставаться питающим, формирующим корнем. Вплоть до подступов к пространствам «По ту сторону слова, / откуда не возвращаются». К ним выводит последний раздел книги – «Проёмы».

«Её» - это чьи? Утраченной любимой? Самой любви? Жизни-и-смерти в их неразделимости? Пожалуй, всех их вместе.

Книга перерастания и свободы. Книга переходов.

«А индус-водитель на гималайском серпантине, уводя полмашины в пропасть, оборачивается ко мне через плечо: одна нога должна быть всегда на весу. В мысли, в действии, в жизни. И, возвращая дорогу под колеса, добавляет: и в смерти. И в любви? — спрашиваю. И в Боге? — Да, говорит, и в счастье. И, сплевывая кровавый бетель в окно, закладывает следующий вираж.»

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 5

Андрей Левкин. Битый пиксель. – М.: Коровакниги, 2016. – 36 с.

«Битый пиксель» начинается как традиционнейшая путевая хроника, прилежное описание происходящего, туристская фактография, столь же терпеливая, сколь и необязательная. «2014-й, ездим по Лангедоку. Живём в Лаграссе (машину взяли в Тулузе, оттуда до Каркассона, затем направо и там уже начались серпантины). Ездим из него во все стороны – в горы, к морю. Это Окситания, когдатошняя территория катаров.»

Всё будет совершенно не так. Совсем скоро автор взорвёт изнутри всю эту по видимости поверхностную гладкопись, скоро уже в читателя вонзятся её осколки.

Травелог – конечно. Все признаки: Лангедок, Брюссель, Рига, человек в пути… Правда, это - характерный для Левкина травелог путешествия по той широкой, с размытыми краями пограничной области, где соприкасаются реальность и её восприятие человеком – области, принадлежащей в куда большей степени восприятию, чем реальности… о которой, если совсем честно, вообще непонятно, что она такое.

Текст – о непонятном. О принципиальной непонимаемости мира – при постоянном же - от ситуации к ситуации, точечном - понимании внутри неё, о том, как это непонимающее понимание устроено. В конце концов, он оборачивается прямо-таки теоретическим манифестом странника по структурам (не)понимания, - с подчёркнутой (и это тоже принципиально!) антитеоретичностью.

«Вот и снова всё одновременно: Густав Адольф, Koksenes prospekts с одиннадцатым трамваем, кофе, я, его пьющий, и этот текст. Как это может сойтись вместе? Но это и есть point: надо, чтобы не сходились. Понятно, как оставлять в окисле дыры: делать недолитературу. Она делается вне всяких фикшнов-нонфикшнов. <…> Отсутствие замыкания само станет им. Надо сделать битый пиксель. <…> Этот текст – битый пиксель, конечно, что же он ещё.»

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 4

Сергей Жадан. Всё зависит только от нас: Избранные стихотворения / Перевод с украинского. – Ozolnieki: Literature without borders, 2016. - 128 с. - (Поэзия без границ)

В этом сборнике представлены разные этапы поэтического развития Сергея Жадана – от начала 2000-х до середины 2010-х.

Жадан – поэт катастрофического творения мира, интонационно (да и по настроениям) не так уж парадоксально родственный раннесоветским революционным поэтам – тоже людям разлома. Эпоха девяностых-двухтысячных разворачивается у него как громадный эпос, населённый бандитами, проститутками, боевиками – и при этом полный мощного торжества жизни.
Мощный и страшный, как миф, в своём начале, Жадан по мере поэтического становления делается всё жёстче, суше, резче – и социальнее. Более всего он таков в последней части книги - «Почему меня нет в социальных сетях». Эта часть вся - о событиях и людях последних двух лет. О войне.

Но даже читая последнюю, страшную часть книги, где смерть просто в каждом стихотворении, застаёшь себя за мыслью: эта поэзия, переполненная едва ли не всей состоявшейся до неё историей, обломками её горького опыта, – всё-таки поэзия нового, после многих крушений, начала мира. Поэзия молодого народа, у которого всё ещё впереди.

…на самом деле культура начала столетия
уже отпечаталась венами на медленной твоей руке,
укоренилась в изломах твоих упругих волос,
перехваченных небрежно на ветру,
развеянных над пальцами,
словно струи тёплой воды над умывальником,
словно глиняные цветные ожерелья над чашками и пепельницами,
словно длинное осеннее небо
над кукурузным полем.


Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 3

Василий Бородин. Мы и глаза: Стихи 2014-2016. – Владивосток, 2016. - 52 с.

В этом небольшом сборничке, как и во всех предыдущих своих пяти книгах, Василий Бородин выращивает особенное поэтическое видение, - потребное для особенной поэтической онтологии.

У него почти нигде нет «я», фиксированной и привилегированной точки зрения. Исключения – есть, но редки, – как, например, в стихотворении, которое дало название сборнику – «мы и глаза франчески». Но там – хитро. Вначале это «я», как будто даже не традиционное лирическое, а попросту автобиографическое, заявляется там в режиме прямой речи: «америку я считаю / просто духовной родиной…» и недолгое время упорствует в своём наличии: «а я умею америку петь / а я умею всё отражать…», - чтобы затем, вскоре, начать растворяться: «а я не знаю, где я и где не я». И вот это утверждение как раз принципиально. Бородину важно этого не знать. Ему важно понять «собственную ненужность как перебежки / пЫли степной». Ему нужно зрение-вообще, исходящее ниоткуда и отовсюду, подстерегающее вещи в их первозданной явленности. (К такому зрению, если уж искать местоимений, ближе «мы», чем «я», - впрочем, и «мы все одна / робкая бесследность».

О мире, увиденном таким образом, Бородин заговаривает как его первоописатель. Он размечает мир первичными линиями, выращивает для речи о нём новый адамический язык. Прежний язык, орудие предней оптики, не годится, он сковывает, - и плавится, образуя формы, чуткие к новому видению:

«в земной тёмной многости занемочь
от счастливой сплошности ты-следов
разнемОчь о зрячесть их, о «помочь»
и пойти ведОм»

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 -2

Владимир Аристов. Открытые дворы: Стихотворения, эссе / Предисловие Д. Бавильского. – М.: Новое литературное обозрение, 2016. – 408 с.

Новый, уже десятый стихотворный сборник Владимира Аристова интересен тем, что даёт объёмное представление о поэте. Кроме собственно «Открытых дворов» - стихов 2011-2012 года, занимающих всего 13 страниц, сюда включены выдержки из всех девяти книг, написанных и изданных прежде. Кроме того, здесь есть также «некоторые стихи и фрагменты» 1972-1991 годов, которые, по всей вероятности, раньше не издавались, - и тут мы видим Аристова уже совсем незнакомого.

Я хочу состариться сразу, только честно и тайно,
Чтобы только на миг вышли к земле
Эти руки, гудящие тёплой смолою внутри,
И утренняя влага лица неотчётливого,
Только унять этот вечный период тепла
и хлада в крови.

Читатель получает возможность составить себе представление о поэтической эволюции Аристова, проследить, как со временем его речь становилась всё прозрачнее, таинственнее, точнее в умолчаниях, как дворы его стихотворений делались всё более открытыми на все стороны света.

Всё написанное следует, однако, не в хронологическом порядке, а – напротив, нетипичным образом, – почти в нисходящем: от 2011 года к 1972-му, - чтобы затем вернуться к выдержкам из недавних сборников: «По нашему миру с тетрадью» (2012-2014) и «Лепта» (2014-2015). Каков бы ни был авторский умысел при именно таком построении книги, мы вправе домысливать. Может быть, он, таким образом, говорит с самим собою разных времён одновременно, на разные голоса, давая услышать сказанное прежде не как прошлое, а как более глубокие, менее явные слои настоящего, показывая, что прошлое не проходит.

Отдельную ценность представляют здесь – и, кстати, хорошо дополняют друг друга – два разнесённых по разным концам книги, образующих её внутреннюю раму эссе: самого Аристова - «Интимная технология стиха» - о том, как автор чувствует поэтическую работу изнутри, и большое предисловие Дмитрия Бавильского о том, как, по его разумению, «работают» тексты Аристова и что он «делает, прикручивая возможности поэтических жанров к особенностям современного зрения». Бавильский в последнее время пишет о стихах редко – почти никогда, - но, может быть, тем более метко, - видит их совершенно незамыленным взглядом. Здесь он предлагает интереснейший анализ поэтической оптики: не только той, что свойственна Аристову, но и вообще, как явления в его исторической эволюции.

Ольга Балла

"Воздух" № 3-4/2016 - 1

Михаил Айзенберг. Шесть. – М.: Время, 2016. – 480 с. – (Поэтическая библиотека)

Очень интересно теперь перечитать Айзенберга почти всего в целом. В этом сборнике – не совсем всё подряд, но, в соответствии с её названием – шесть этапов жизни поэта, соответствующие шести его книгам. Из каждой – то, что видится особенно важным. «Компактный изборник», как выразился по поводу своей книги 1993 года, «Указателя имён», сам автор. Не вошли сюда только стихи из ранних машинописных сборников и из маленькой книги «Пунктуация местности» (а жаль).

Удивительно, что с первых страниц этого разновременного сборника до последних его страниц в нём не спадает поэтическое напряжение, - а оно у Айзенберга весьма высоко.

Но ещё того более удивительно, каким он всегда был сильным и независимым. Даже в глубоко (так и хочется сказать: глубоко и безнадёжно) советское время, в каком-нибудь начале семидесятых, совсем молодым – самые ранние тексты здесь относятся к 1972 году, автору всего двадцать четыре – он уже говорил ни на кого не похожим голосом, совершенно помимо тогдашней поэтической речи, тогдашнего дремотного воздуха. Впрочем, нет, похож: на других, совсем немногих, говоривших в то время так же. Первой приходит на ум Ольга Седакова, – у них даже есть – не читателю же только чудятся? – общие интонации. Он тоже умеет говорить так, что, кажется, речь рождается одновременно с самим актом говорения. – Но Айзенберг всё равно другой, - он гораздо более жёсток, горяч, требователен, даже агрессивен. Ещё не достигши тридцати, он уже таков, будто прожил огромную жизнь, – мудрый, горький и властный.

Вот последнее: каждый порез на счету.
И обуженный воздух идёт в высоту,
каждой тенью себя повторяет.
Вот кора в узелках, и стена проросла.
Потревоженной молью ныряет зола,
и не скажешь, как память ныряет.


Ольга Балла

Теперь навсегда

Ольга Балла

Теперь навсегда

Дружба народов. - № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/teper-navsegda.html

Уйти. Остаться. Жить.jpg

Уйти. Остаться. Жить: Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались» (2012 — 2016) / Сост. Б.О. Кутенков, Е.В. Семёнова, И.Б. Медведева, В.В. Коркунов. — М.: ЛитГОСТ, 2016. — 460 с.

На самом деле, эта книга – вся в целом, как высказывание, как весть – не совсем о литературе. Скорее – не только о ней. Может быть – не о ней в первую очередь. Тем более, что уровень вошедших в книгу текстов довольно разный. Общее у всех авторов, чьи тексты составили антологию, - одно: все они ушли из жизни молодыми, не дожив до сорока лет.

Антология – итог многолетней работы. Изданию книги предшествовали четыре года литературных чтений «Они ушли. Они остались», которые организовывали и проводили Борис Кутенков, Елена Семёнова, Владимир Коркунов и ныне покойная Ирина Медведева (они и стали составителями сборника). Итог, скорее всего, промежуточный – Чтения, насколько мне известно, намерены продолжаться; безусловно, не полный – в сборник включены тексты далеко не всех поэтов, чьи стихи звучали со сцены в эти четыре года (из самых ярких примеров – не вошли Борис Рыжий, Виктор Iванiв). Отчасти эту неполноту и нехватку восполняют несколько открывающих книгу статей о прошедших сезонах Чтений, где рассказано и о многих других поэтах. Вообще же, кажется, перед нами тот самый случай, когда разговоры о «полноте» и «системе» выглядят неуместно.

Куда важнее понять, о чём же - высказывание и весть?

Герои книги ушли из жизни по очень разным причинам, здесь нет единства. Кто-то - по собственной воле (как Роман Файзуллин, Евгений Хорват), кто-то - от болезни (как Михаил Лаптев, Алексей Колчев, Марина Георгадзе), кто-то - по вине слепого несчастного случая (как Ольга Подъёмщикова, Манук Жажоян, Илья Тюрин), кого-то погубили наркотики (как Анну Горенко), кого-то убила постсоветская история (Александр Бардодым сгинул при невыясненных обстоятельствах на грузино-абхазской войне 1992 года), кого-то растоптало наше страшное общество (Алексея Шадрина, не достигшего и двадцати лет, насмерть забили в армии).

В этом смысле книга страшная, трагическая. Что ни имя, то рана. Книга утрат, книга возможностей, которые часто едва только начали сбываться – и теперь не сбудутся уже никогда, карта непройденных путей русской литературы. Это – даже не книга-память, но книга-воспоминание. О каждом из её героев ещё невозможно говорить отвлечённо (разве только тем, кто их не знал, но такие случаи в книге единичны). Они – даже умершие четверть века назад - ещё, по существу, живые. Они – наши современники, ровесники и сопластники многих из нас, соучастники нашего опыта. Поэтому от их смерти больно, даже если мы не знали их лично.

И тем ещё более, что - Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(окончание)

Наталья Игрунова: Сохранить чуткость

Наталья Игрунова. Воздух времени. После СССР: мы и наши мифы: [Беседы и интервью]. – М.: Редакция журнала «Дружба народов»; Культурная революция, 2015. – 448 с.

Сборник бесед и интервью Натальи Игруновой с писателями, поэтами, переводчиками, режиссёрами, издателями, учёными и просто участниками исторического процесса (включая белгородских школьников) о том, как за те двадцать пять лет, что мы живём без Советского Союза, менялось наше восприятие общества, истории и самих себя, несомненно, стоит отнести к авторским книгам: здесь решающе многое определяется постановкой вопросов, расстановкой акцентов, вообще - направлениями внимания, которые заданы интервьюером. И, разумеется, - выбором собеседников.

Мне даже кажется, что именно этот сборник способен задать нашему сегодняшнему разговору об авторских книгах концептуальную рамку, - потому им мы этот разговор и закончим. Здесь прямо говорится о самочувствии человека в историческом времени вообще и в ситуации смены эпох – в частности. То самое предкатастрофическое, катастрофическое и посткатастрофическое состояния, выговаривание которых в художественных образах мы видели в уже обсуждавшихся книгах, - здесь подвергается рефлексии разного уровня теоретичности: публицистической, научной, культурологической.

А собеседники здесь – один нетривиальнее другого. Все разные: и «западники» и «почвенники», и «либералы» и «традиционалисты», и «демократы» и «государственники», и те, кто склонен идеализировать СССР, и те, кто уверен в необходимости его преодоления. С одной стороны – Томас Венцлова, Борис Дубин, Лев Гудков, Светлана Алексиевич… С другой, например, – Захар Прилепин, Евгений Примаков колумнист газеты «Завтра». Люди, заставшие распад общесоветской жизни взрослыми (таковы здесь почти все, кроме школьников) и те, кто вырос уже потом и для кого эта жизнь чужда и экзотична, как иностранная. Такова писательница Ирина Богатырёва, родившаяся в 1982 году – ровесница авторов школьных сочинений из первой части книги. Ею здесь представлен совсем иной – чем у нас, взрослевших в СССР – исторический опыт, интересный тем более, что он внимательно отрефлектирован. Попав на проводившуюся «Дружбой народов» встрече в редакторами литературных журналов республик России и «ближнего зарубежья» (Украина, Белоруссия, Молдова, Эстония, Таджикистан, Узбекистан, Армения, Азербайджан…) – она оказалась там не просто самой младшей по возрасту, но человеком иной культуры. «…я ощущала себя, - свидетельствует Ирина, - более иностранкой, чем все собравшиеся на этом форуме. Их объединяло чувство некоего культурного единства, которого у меня не было – ни в памяти, ни в ощущениях. Для меня, выросшей в постсоветское время, человек из этих стран – такой же иностранец, как англичанин или француз.»

Тем важнее задача интервьюера: выслушать всех, найти общий язык для разговора с каждым. Иначе не будет объёмного образа времени.

Кстати, объёмный образ получился. И в нём уже намечены точки разрастания будущих конфликтов. Совсем чуть-чуть, тем более, что задачей себе автор ставил здесь как раз противоположное: выговорить и понять общую, объединяющую память и возможность какой бы то ни было общности в принципе, в будущем.

На этих страницах разность позиций ещё не Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(продолжение)

Лев Аннинский: Поэтика момента

Лев Аннинский. Мимолётности. Заметки нетеатрала и неисторика: Литературно-критические очерки. – М.: Институт журналистики и литературного творчества (ИЖЛТ), 2016. – 560 с.

В качестве нетеатрала литературовед и критик Лев Аннинский пишет, как легко догадаться, о театре. В качестве неисторика – об истории. «Нетеатрал» и «неисторик» - это, в данном случае, не вопрос качества – да и количества - знаний автора о соответствующих предметах (тем более, что, подозреваю, с качеством и количеством знания у него всё хорошо, - судя, например, по числу просмотренных и описанных Аннинским спектаклей, по объёму увиденного и характеру его восприятия, театрал-то он как раз изрядный, - просто это другое знание, не цеховое, - не «технологическое», что ли). Это – куда принципиальнее - вопрос позиции. И – ещё того принципиальнее – свободы и свежести взгляда, не зажатого цеховыми интересами и задачами. Такая позиция, на самом деле, насущно необходима: ведь театр обращён (не только к носителям специализированного знания и понимания, а) ко всем, а уж история - и подавно.

Вот кстати: если в культуре воспитывается, формируется позиция профессионального понимания, то не менее её нуждается в культивировании и позиция понимания «непрофессионального», общечеловеческого: осмысленно выстроенного взгляда извне.

Общечеловеческая оптика – самая трудная, потому что для неё та же самая культура не заготовила внятно формализуемых правил. Тем важнее люди, которые практикуют такой взгляд – и его выговаривание. Именно этим занимается в своей книге Аннинский.

«Да кто я вообще такой, чтобы судить их? – отстраняется автор в самом начале от роли и задач оценщика. – Их профессиональные успехи – это их дело. <…> А моё дело – соображать, что делается. Со мной, сидящим в зале. С публикой, сидящей вокруг меня. Естественно, и с актёрами на сцене. Действие спектакля, однако, совершается, как известно, не только на сцене, но и в зале. И даже больше в зале, чем на сцене. И даже больше в общественном пространстве вокруг театра, чем в самом театре. Надо истолковать не столько спектакль, сколько сам факт появления его в общей ситуации.»

Отстраняется он от судящей-оценивающей позиции, может быть, с несколько Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(продолжение)

Александр Снегирёв: Вырывается бездна

Александр Снегирёв. Вера. – М.: Издательство «Э», 2015. – 288 с. – (Александр Снегирёв: Проза о любви и боли); Как же её звали?: Сборник рассказов М.: Эксмо, 2015. – 288 с. -(Александр Снегирёв: Проза о любви и боли); Бил и целовал: Сборник рассказов. – М.: Эксмо, 2016. – 320 с. -(Александр Снегирёв: Проза о любви и боли)

Снегирёв – беспощадный. Может быть, один из наиболее беспощадных авторов в современной русской словесности. Это - любопытная и, кажется, мало понятая в своём особенном качестве разновидность литературы. Она умеет очень убедительно притворяться обычной реалистической, даже бытописательской прозой – узковатой, скуповатой, целиком погружённой в текущее время с его заботами и слепотами, довольно бесстрастно ощупывающей и протоколирующей поверхность бытия и минимально, если вообще, интересующейся её подтекстами, глубинами, высотами и иными неочевидностями… и когда читатель уж совсем было в это поверил – тут-то из-под этой поверхности и вырывается бездна.

Там, где мы к ней готовы меньше всего. Если к ней вообще возможно быть готовым, – но Снегирёв – мастер усыплять бдительность читателя, заводя его между тем в такие края, где тот и не чает оказаться.

Может даже показаться, что Снегирёв – на самом деле зорко-психологичный, чутко улавливающий внутренние движения, вплоть до мельчайших, - сильно упрощает человека. Персонажи, населяющие страницы его прозы – это не характеры во всей их многомерности, даже не типы (иногда можно подумать – карикатуры, и бывает, что на редкость, пожалуй, и до несправедливости, злые). Они – скорее случаи. Причём мало, если вообще, мотивированные. Обладающие всей слепотой случая – и всей его неожиданностью.

Кстати, вряд ли случайно, что Снегирёв далеко не Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(продолжение)

Сергей Надеев: Перечитать себя

Сергей Надеев. Игры на воздухе. Из пяти книг. – М.: Арт Хаус медиа, 2016. – 400 с.

«В настоящем издании, - гласит предуведомление к изборнику Сергея Надеева из пяти его книг, - под одной обложкой собраны книги, написанные и изданные в прежние годы, и представлены они такими, какими должны быть.» Тексты почти за четыре десятилетия. Уже одно это заставляет предположить, что книга – чрезвычайно интенсивная: отбиралось самое существенное. В хронологическом порядке.

«Игры на воздухе», объединившие в себе сборники «Лесное лето» и «Последний поэт», впервые «изготовленные» как два переплетённых машинописных экземпляра («альбом») в непроглядном уже отсюда 1981 году и изданные типографски под тем же названием в совсем другую историческую эпоху – в 1994-м. «Лесное лето» - «ранний из сохранившихся машинописный сборник датирован 1982 годом». «Редкие письма» - написаны (совместно с А. Пчелинцевым, то были настоящие письма в стихах, посылавшиеся по почте) в 1983-1985-м, первым изданием вышли в 1990-м. «В библиотеке снов» (1994) - сборничек почти рукотворный: малотиражное издание «отпечатано на ризографе, скреплено и обрезано в домашних условиях», «до 2005 г. книжка изготавливалась с изъятиями и дополнениями, несколько раз тиражом по 5-10 штук» - выдержав в совокупности целых шесть изданий и достигши тиража в 200 экземпляров. Приписанный же «неизвестному автору», заимствовавший своё название у Ходасевича «Счастливый домик» (2005) и вовсе мимикрирует, с максимальной убедительностью, под эмигрантское, берлинское издание 1923 года – во всём, от поэтики до орфографии - и представлен здесь в своём факсимильном воспроизведении. (Тут мне хочется избежать слова «мистификация», хотя формально это она. Куда более точным кажется сказать, что это – опыт перевоплощения и даже «переодушевления», жизни в другом времени и облике - как в другой стране, попытка говорить языком этого времени и облика, выговаривать на нём собственные смыслы и печали без перевода. Кстати, получилось очень органично.)

Вообще, конечно, и о каждом из вошедших сюда сборников, и о книге в целом стоило бы писать гораздо подробнее, чем позволяют здешние форматы.

Что может означать для автора теперь это пятикнижие? Попытку подвести себе итоги? Вывести в поле культурного внимания и связать с собой сегодняшним самодельное, малотиражное и анонимное (заодно – рискнув оторвать старые стихи от их прежней, почти рукописной плоти, от тех контекстов, в которые они были при своём возникновении вращены, - проверить, выдерживают ли они испытание бестелесным, как дух, самодостаточным существованием? Переписать себя, вычеркнув лишнее? Заново собрать себя и – всего в целом, сегодняшними глазами - перечитать?

Второе, думаю, очень вероятно, - но Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(продолжение)

Владимир Медведев: Разрушенный дом

Владимир Медведев. Заххок: роман // Дружба народов. - 2015. - № 3-4.

«- Отца твоего убили.

Я сначала не понял. Он по новой:

- Твоего отца! Убили!

Я понял, но не поверил, а когда поверил, время исчезло. И пространство, наверное, тоже. Пока я ехал, за ветровым стеклом висела мутная пелена, в которой растворились и глухие глинобитные заборы на окраине посёлка, и высокие тополя вдоль пыльной дороги, и хлопковые поля, расстилавшиеся до дальних гор. Я вроде бы оглох и онемел. Голос Алика доносился до меня откуда-то со стороны, из другого измерения: …главврач приказ дал… туда ехать... тело забрать... крюк сделал... за тобой заехал...»

Роман Владимира Медведева – о неизвестной войне. Точнее, это у нас, в глубине России, она неизвестна: кто помнит – кто вообще знает как следует – что было в Таджикистане двадцать лет назад? «Основные события романа разворачивается на Дарвазе, в отдаленном и почти изолированном горном ущелье на границе с Афганистаном,» - пишет автор в предисловии к роману. Достигает ли этих мест вообще сегодняшнее русское воображение?

А между тем это был один из самых страшных, кровавых конфликтов на территории бывшего СССР, и там его не могут забыть по сей день. Это незажившая рана.

«В гражданской войне те, для кого солнце восходит над Каратегином, уничтожали тех, для кого солнце восходит над Кулябом, а последние отвечали тем же. Вырезались целые кишлаки, людей убивали с изуверской изобретательностью — заживо варили, разрубали на части, пробивали ломом грудину и заливали внутрь авиационный керосин...»

Медведев вводит в сознание людей русской культуры такие пласты реальности, которых до сих пор у нас не бывало. То, что он рассказывает – что он заставляет читателя пережить – мучительно примерно так же, как уже читанные нами тексты о чеченской войне. Разве что без (явного) чувства нашей собственной вины за происходящее. Но больно всё равно.

Тем более, что не Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. – № 12. – 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

(продолжение)

Александр Эбаноидзе: Подземный гул

Александр Эбаноидзе. Маки на руинах: Романы. – М.: Культурная революция, 2014. – 504 с. – (Жизнь прозы).

«Предчувствие октября», написанное в 2012-м, оказалось под одной обложкой с романом «Где отчий дом», который Александр Эбаноидзе написал тремя десятилетиями раньше, не просто по воле случая или повинуясь авторской прихоти. Всего Эбаноидзе принадлежат четыре романа: самый известный - «Два месяца в деревне, или Брак по-имеретински» (1968), «Где отчий дом» (1981), «Вниз и вверх» (1990) и «Предчувствие октября». В том, что он издал теперь вместе только эти два – второй и четвёртый, можно увидеть своеобразную форму авторской рефлексии. Романист взял две значительно удалённые, но значимые лично для него точки своего писательского – и общего исторического – опыта и… и между ними проскочила искра.

Оказалось, что эти, взятые с некоторой произвольностью, точки лежат на одной линии, которая совершенно внятно прочерчивается.

«Заканчивая работу над «Предчувствием октября», - пишет автор в предисловии, - я неожиданно обнаружил в нём сходство и родство с давней моей вещью – романом «…Где отчий дом». Сходство было формальным и лежало на поверхности: повествование в обоих романах складывается из внутренних монологов главных персонажей.»

Но формальным сходством дело не ограничивается, - что, впрочем, автор сразу же заметил и сам:

«Что же до родства, то оно оказалось глубинным и сущностным: рассказанные истории отразили энтропию традиционного уклада жизни, кризис института семьи.»

Соответственно, автор взял два среза со своего понимания проблемы – которая, как видим, привлекает его внимание давно – и даёт нам возможность их сравнить. «Видит бог, - настаивает он, - ни в том, ни в другом случае я не ставил такой задачи.» Но тем вернее: видимо, проблема всерьёз его занимает, раз выговорилась и помимо сознательной постановки задач.

Потому что, на самом деле, за этим стоит тревога куда более общая: проблема устойчивости человеческого мира, связей, удерживающих его в целости. И того, каково человеку при нехватке этой устойчивости.

Тем более, что Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Вслушиваясь во время

Дружба народов. - № 12. - 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/12/vslushivayas-vo-vremya.html

За последние несколько лет – и, в частности, в минувшем году - у многих сотрудников «Дружбы народов» вышли собственные книги или оказались опубликованными важные для них тексты. В 2013-м сразу два сборника – очередной поэтический и первый прозаический – издала заведующая отделом поэзии Галина Климова. В 2014-м главный редактор журнала, прозаик Александр Эбаноидзе издал одной книгой два своих романа, написанных в разные эпохи – с разрывом в тридцать с лишним лет: «Где отчий дом» (1981) и «Предчувствие октября» (2012). В прошлом году на страницах «Дружбы народов» (№№ 3-4) впервые полностью был опубликован роман заведующего отделом публицистики Владимира Медведева «Заххок», ранее частично печатавшийся в журнале «Литературный Кыргызстан». В том же, 2о15-м, книгой вышел роман заместителя главного редактора журнала, прозаика Александра Снегирёва «Вера» и был издан сборник его рассказов «Как же её звали?», в 2016-м – ещё один сборник рассказов, «Бил и целовал». Заведующая отделом критики Наталья Игрунова собрала в книгу «Воздух времени. После СССР: мы и наши мифы» беседы и интервью с известными политиками, социологами, культурологами, режиссёрами, писателями из России и «ближнего» и «дальнего» зарубежья о том, как за четверть века, минувшие со времени распада Советского Союза, менялся наш образ прошлого и самих себя. В 2016-м же свой изборник «из пяти книг» выпустил ответственный секретарь журнала, поэт Сергей Надеев. В этом же году свои «нетеатральные» и «неисторические» заметки о театре и истории – и о театре истории – за минувшие двадцать лет собрал под одной обложкой обозреватель Лев Аннинский.

Попробуем посмотреть, а что объединяет – объединяет ли что-нибудь вообще – все эти книги, всех людей, эти книги написавших, - помимо чисто формальной их принадлежности к кругу сотрудников и авторов одного журнала? Тем более, что принадлежность такого рода ни исключительно формальной, ни целиком случайной не бывает никогда. Можно ли тут говорить об общих ценностях, тяготениях, пристрастиях, интонациях, направлениях внимания?

В этом обзоре мы будем говорить только о вышедших уже авторских книгах и сборниках, оставляя за пределами внимания – безусловно его достойные – переводы, выполненные нашими же сотрудниками (например, переводы Ирины Дорониной, издавшей за последние годы несколько переводных книг, завлуживают отдельного разговора), и те издания, которые только готовятся к печати.

Галина Климова: Чтобы продолжало быть

Галина Климова. В своём роде. – М.: Воймега, 2013. – 56 с.; Юрская глина: Путеводитель по семейному альбому в снах, стихах и прозе. – М.: Русский импульс, 2013. – 232 с.

Сразу две вышедших три года назад книги жизни поэта и переводчика Галины Климовой - сумма личного опыта в образах и ритмах. Небольшая книга стихов «В своём роде» и первая для автора пяти стихотворных сборников прозаическая книга - «Юрская глина», в которой поэт водит собственную память и читательское воображение по страницам своего семейного альбома путями прозы, стихов и - объединяющих два первых пути, служащих истоками им обоим – сновидений. «Избранных снов», как это называется в одном из вошедших сюда – и, кстати, ключевых - текстов.

Обе книги – со сложным внутренним рельефом, обе столь же многонаселённые, сколь и вещные, переполненные живыми предметами, каждый - с собственным характером, с внутренней драмой. Даже если это «мешки целлофановые - / сорт рукодельных цветов / или дешёвые из секонд-хенда наряды» - с ними всякое может статься, потому что – живые и выходят из собственных берегов:

«Воздушные замки из себя состроив,
где фиговым листиком не прикрыться,
приют для продувных героев,
мешки вдруг прикинутся:
мы – птицы, птицы…
Синий – синицей,
Розовый – снегирём,
А чёрный мешок – чёрный лебедь Одиллия –
Исполнит батман и надуется пузырём,
Трудовые порвав сухожилия.»
(«Пейзаж с мешками»)

Понятно, что читать эти книги имеет смысл вместе, даже при том - особенно при том, - что отчасти они пересекаются: в прозаической по основному замыслу книге мы встретим стихи, уже прочитанные в поэтическом сборнике («При понятых: / аккомпаниатор, уборщица и канарейка, - / в актовом зале музыкальной школы / мне объяснили, что я - еврейка…»; «Только мама / приучала любить оливки…», «От надрыва фольги – ветерок липкий…»).

Сразу видно, что перед нами – две, проросшие друг в друга, части одного целого. То есть, у нас есть все основания для того, чтобы говорить об этих двух сборниках, при всей их, вроде бы, разносоставности, - как об одном.

«Юрская глина» - это не от геологического Юрского периода. Это от Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Разрабатывать разрывы

http://www.svoboda.org/a/28165633.html = 09 декабря 2016

Европейский словарь философий: Лексикон непереводимостей / Под руководством Барбары Кассен. Перевод с французского. – Т.1. – Киев: Дух i лiтера, 2015. – 450 с.

Европейский словарь философий.jpg

С известным преувеличением вполне допустимо сказать, что перед нами – книга невозможностей. И даже резче – книга неудач, коренящихся в самом устройстве языка и мысли, в самой их неустранимой – и неразъемлемой – двойственности.

Однако в любом случае речь здесь должна идти если о невозможностях, то о плодотворных, если о неудачах, то о стимулирующих и выращивающих. Особенно если о них говорить и думать о том, как они устроены.

Или, еще того лучше, – о невозможностях динамических, воспроизводящихся снова и снова. "То, что речь идет о непереводимости, – уточняет руководившая работой над "Словарем" Барбара Кассен, – вовсе не означает, что эти термины, выражения, синтаксические и грамматические обороты никогда не переводились или не могут быть переведены; скорее непереводимым нужно считать то, что постоянно продолжают (не) переводить. <…> перевод таких слов и выражений на тот или иной язык составляет такую проблему, что часто приводит к появлению неологизма или придания нового значения старому слову". (Не говоря уж о том, что иные из "непереводимостей" преувеличены и должны быть сочтены следствием недостатка переводческих усилий. Так, автор вводной статьи о немецком языке Жан-Пьер Лефевр замечает, что знаменитые Dasein и Aufhebung не столько непереводимы, сколько попросту толком еще не переведены, то есть требуют дополнительной работы.)

Так разрастается европейская мысль, пуская новые, неожиданные ветви.

"Европейский словарь философий" (заметим, философий во множественном числе – имеются в виду многие разные, разноорганизованные потоки мысли), он же "Лексикон непереводимостей", был издан по-французски парижским издательством Éditions du Seul в 2004-м. Через одиннадцать лет после выхода на языке оригинала, в результате титанических усилий группы переводчиков и стараниями киевского издательства "Дух i лiтера", "Словарь" появился и по-русски.

К слову сказать, украинские переводчики справились с созданием его украиноязычной версии, выпущенной тем же издательством, на пять лет раньше. И это при том, что Читать дальше...Свернуть )

Крупные вещи жизни

Ольга Балла

Крупные вещи жизни

Дружба народов. - № 11. - 2016. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/11/krupnye-veshi-zhizni.html

˜

Марина МОСКВИНА, Юлия ГОВОРОВА. Ты, главное, пиши о любви: Эпистолярный роман. — Москва: Лайвбук, 2016.

О любви? Да здесь о ней ничего и не сказано… — разочарованно воскликнет читатель с типовыми ожиданиями, раскрыв эту книгу писем. Ну, ладно, допустим, эпистолярный, — согласится он, листая страницы, — но роман? Да здесь же ничего не происходит! Где влюбленные с их страстями? Где интрига? Где драматизм? Где столкновение и взаимодействие характеров? Где, наконец, развитие действия, завязка, кульминация и развязка?

Так вот, происходит здесь — все. Причем у одной из участниц переписки — Юлии Говоровой — еще в большей степени всё, чем у ее собеседницы и наставницы, Марины Москвиной. Хотя у той — чего только не происходит!

Юлия, закончив факультет журналистики МГУ, отработав какое-то время в «Московском комсомольце», по доброй воле уехала из столицы в деревню, точнее — в заповедник, в Пушкинские Горы, чтобы лечить там зверей — совершенно как сказочный герой, подумаете вы и не ошибетесь — работать в сельском зоопарке-лечебнице. (Сказать, что она «добровольно оставила цивилизацию», как говорит аннотация к книге, было бы — именно поэтому — сильным преувеличением. Цивилизацию Юлия стала всего лишь использовать иначе, чем прежде. Именно с помощью средств, созданных цивилизацией, она лечит своих пациентов, кажется, и по сей день. Не говоря уж о том, что почти все ее вошедшие в книгу письма — это электронные послания. И лишь одно, заключительное, «написано гусиным пером, пером своего гуся».) Общалась — если с людьми, то в основном с деревенскими жителями, вслушивалась в их речь, экзотичную и архаичную для московского уха. Но по большей части — со зверями и птицами. Там, в деревне на краю леса, почти в самом лесу, она вырастила волчицу Ирму, ставшую одной из главных героинь ее писем и, рискну сказать, одним из главных ее друзей и собеседников.

«…когда мы одни, вдвоем, это какие-то внутренние наши часы. О них я даже не знаю, как сказать.» Это о волке.

«…ходили с Ирмой в поля. Четвертая зима с волком, — пишет Юлия, — а я не устаю любоваться. Даже подумала, знаете, как закончить свое последнее письмо: выпал снег, мы гуляли с Ирмой, волк счастлив, значит, жизнь моя удалась».

Марина же Москвина, писатель, все эти охваченные перепиской годы (2006—2012) много писала и публиковалась, много общалась с разными интересными людьми и много-много ездила по свету. Посещала она и разные русские города — Таганрог, Новосибирск, Мышкин… и иные края — один дивнее и экзотичнее другого: Сухум, Астана, Бангкок… И даже Северный полюс.
(Обзавидоваться же — подумал бы еще совсем недавно автор этих строк.)

Как вы думаете, что интереснее?
Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла

Дикоросль

Среда: Международный альманах литературы и искусства. - № 3 (6). - 2016.

Продолжение. - Начало здесь

***
Из подумавшегося на ходу

Участие в мире – это форма нашей благодарности ему.

***
О типах культурного участия

Люди, помимо всего прочего, делятся на два вот каких основных типа (грубо, как большинство делений, но в качестве рабочей гипотезы вполне, кажется, годится): на разведывателей / завоевателей и обживателей: в частности, на разведывателей / завоевателей и обживателей смыслового пространства. Люди «нормы» заняты, кажется, как раз обживанием того пространства, которое разведывают и создают «психопаты и безумцы». Кстати: занятие вполне динамическое. Переработка необитаемого в обитаемое; «места, где жить нельзя» (М.И.Ц.) – в хоть какое-то подобие дома. Они обеспечивают его культурное наполнение и устойчивость его границ. Не говоря уж о том, что, если бы они этого не делали, проблематизаторам и бунтарям было бы нечего проблематизировать и не против чего бунтовать. (И ещё кстати: это никак не тождественно консерватизму, потому что переработка необитаемого в обитаемое – ещё какая пластичная деятельность. Оберегателей / защитников - которые, видимо, ближе к консерватизму – надо бы, должно быть, выделить в особую группу.).

Я, кстати, обживатель, теперь мне это уже понятно – и принято, и с согласием принято (даже, пожалуй, с удовольствием). В амбициозном начале жизни, знамо дело, хотелось (да что там! единственно достойным считалось!) быть разведчиком-завоевателем, переворачивателем всё-равно-уже-каких основ, проблематизатором и бунтарём. Границу между молодостью и зрелостью я могу, соответственно, провести так: она проходит по времени осознания того, что это роль не моя – и, главное, полноценности роли обживателя. По времени, когда это было понято не как поражение, но как «переключение» – и плодотворное – «гештальта».

***
Может быть, «старость» и «молодость» – в некотором смысле такие же условности, как «север» и «юг». Как определишь, где «кончается» север и «начинается» юг? С молодостью и старостью ведь то же самое: они обе – друг у друга внутри, между ними нет границы. Старость начинается в самой глубине – не молодости даже, а детства, может быть, и младенчества (у младенцев бывают лица стариков); и в самой глубине старости мы наверняка – если только доживём – обнаружим самую незащищённую молодость, в самой изумлённой растерянности от того, что жизнь только-только начинается – а что ей при этом приходится ещё и заканчиваться, так это уж так совпало.

***
Жизнь отступает от самой себя

Жизнь отступает от самой себя
и смотрит с изумлением на формы.

И.А.Б.


Искусственное – голос естественного, один из его обликов. Его напряжение, его усилие. Искусственными конструкциями, выдумками, избыточным, ненужным, невозможным, наконец - естество ощупывает, очерчивает себя. В искусственном оно от себя отступает – всегда недалеко, на шаг-другой, какими бы огромными эти шаги ни казались – и смотрит на себя со стороны. Подхватывает себя – и вытягивает вверх: к чему-то, должно быть, такому, что превосходит и естественное, и искусственное, делая и то и другое возможным.

***
О персональных мифологиях
Читать дальше...Свернуть )

ДИКОРОСЛЬ. 1

Ольга Балла

Дикоросль

Среда: Международный альманах литературы и искусства. - № 3 (6). - 2016.

Тексты, собранные здесь, писались в Живом Журнале автора по адресу <http://yettergjart.livejournal.com/> и относятся к 2008 году. Сюда выкладываются с некоторой минимальной правкой и доработкой.

На грани отчаяния

Иной раз вообще кажется, что всё настоящее делается на грани отчаяния. В некотором предельно обострённом состоянии. В спокойном состоянии можно только шлифовать уже сделанное, но трудно что-нибудь придумать – внутренняя динамика не та. Всё, что стоит делать, все решения, которые следует принимать – всё делается и принимается именно в последнюю минуту, при максимальной мобилизации всего собственного существа.

***
Только знак

Больше всего люблю ситуации, указывающие за пределы самих себя. Такие, в которых едва заметными штрихами, небольшими деталями, осторожными прикосновениями намечены громадные распахивающиеся за ними перспективы: состояния прозрачности.

Поэтому из пережитых состояний как самые значительные вспоминаются те, в которых (ещё) ничего не происходило, но общее напряжение и воздуха вокруг, и каждого предмета уже указывало на то, что происходящее – только знак чего-то гораздо большего.

Такие никому и не перескажешь – поскольку неясно, что именно пересказывать: ничего же не происходит! Поэзия, по идее‚ хорошо с подобными задачами справляется, ведь она – выговаривание неявного явными средствами.

Но как внутренние знаки – создающие разметку внутреннего пространства –мгновения этого рода присутствуют всегда, помнятся долгие годы: punktum’ы – уколы Существенного. Мы настраиваемся по ним.

(Так помню один ранний октябрьский вечер 2003-го около метро «ВДНХ». Одну зимнюю ночную дорогу – в детстве, в декабре 1978-го. Подобные моменты бывают и во сне: так я помню один солнечный дождь между нашим домом и домом 72 по Ленинскому, приснившийся 15 лет назад. Я чувствую его и сию минуту.)

Я и людей таких ценю больше всего: открывающих горизонты. Тех, от которых по хребту пробегает, ставя дыбом все незаметные волоски, холодок Большого Бытия.

***
К антропологии вещи
Читать дальше...Свернуть )

«Среда» без границ

Ольга Балла-Гертман

«Среда» без границ

http://www.rusdeutsch.ru/Nachrichten/9163

19 декабря 2016

Среда_6_обложка.jpg

14 декабря в Российско-немецком доме в Москве состоялась презентация третьего за этот год – и уже шестого с начала издания (2012) – номера литературного и художественного альманаха «Среда». Вечер проводился совместными усилиями редакции альманаха и литературного клуба «Мир внутри слова», работающего под руководством Елены Зейферт при Международном союзе немецкой культуры.

В таком необычном для него месте альманах представляли на сей раз потому, что этот его номер особенный – немецкий. Точнее, немецко-русский.

Несмотря на то, что альманах – в своём бумажном облике – издаётся в русском провинциальном городе (в Туле – то есть, на самом деле, в Читать дальше...Свернуть )

Человек усилия

В изумлении хватилась, что не загрузила сюда текста о Венцлове из августовской "Дружбы народов". Непонятно, как это могло получиться, но, во всяком случае, срочно исправляюсь.

Ольга Балла

Человек усилия

Дружба народов. - 2016. - № 8. = http://magazines.russ.ru/druzhba/2016/8/chelovek-usiliya.html

Венцлова_Искатель камней.jpg

Томас Венцлова. Искатель камней. Избранные стихотворения / Перевод с литовского В. Гандельсмана. — М.: Новое литературное обозрение, 2015.

В сборник одного из самых значительных литовских поэтов (он же — переводчик, литературовед, эссеист, правозащитник) вошли стихи, написанные более чем за полвека, — самый ранний текст книги датирован 1961 годом, заключительное ее стихотворение — 2014-м. Далеко не все, к сожалению (а вот бы прочитать однажды — все!), по нескольку — от пяти до шестнадцати — стихотворений из каждой его книги: «Знак речи» (1972), «Щит Ахиллеса» (1976, самиздат), «Сгущающийся свет» (1990), «Вид из аллеи» (1998), «Стык» (2005) — и из новых стихов, не вошедших, надо полагать, ни в какие сборники.

Это — третий сборник русских переводов из Венцловы: в 2002-м вышел «Граненый воздух» (ОГИ, Дом Юргиса Балтрушайтиса; тоже в переводах Гандельсмана, эти тексты вошли и в «Искателя камней»), в 2008-м в «Новом издательстве» — «Негатив белизны»: переводы Виктора Куллэ из тех же книг, что и в «Искателе…», русско-литовская билингва. Все сборнички — небольшие, не набирают и двух сотен страниц. Полностью ни одна из поэтических книг Венцловы у нас, похоже, не переводилась и не издавалась. Как ни удивительно, гораздо подробнее на нашем языке представлен Венцлова — исследователь и эссеист: четыре года назад в Издательстве Ивана Лимбаха вышел его путеводитель по Вильнюсу — «Вильнюс: город в Европе», тогда же в «Новом литературном обозрении» вышел огромный — шестьсот с лишним страниц — том его литературоведческих работ «Собеседники на пиру» (в него вошли и «Статьи о Бродском», выпущенные «Новым издательством» в 2005-м), а в прошлом году Издательство Ивана Лимбаха выпустило примерно того же объема сборник его публицистики и эссеистики «Пограничье» — о Литве, сложном междумирьи, успевшем побывать и польским Востоком, и русским Западом, и теперь осваивающем вполне новую для себя роль восточного рубежа общеевропейской Ойкумены.

Да, Венцлова, как писал когда-то его переводчик Виктор Куллэ, «для современной Литвы <…> являет собой приблизительно то же, что Читать дальше...Свернуть )
Ольга Балла-Гертман

Евреи, крымчаки, караимы среди народов Крыма: Фотоальбом / Фонд поддержки и развития еврейской культуры, традиций, образования и науки. – М.: Издатель Воробьёв А.В., 2016. – 96 с. – ISBN 978-5-93883-306-7

Евреи, крымчаки, караимы.png

Еврейская панорама. - № 12 (30). - Декабрь 2016.

Текста здесь почти нет – фотоальбом же. Только небольшие пояснительные подписи к фотографиям и предисловие - тоже всего-то на полстраницы (довольно предвзятое; идеологическую его часть о том, что «временное пребывание в составе Украины» создавало общинам необыкновенные, ныне устранённые трудности, я бы оставила без внимания). Конечно, хотелось бы большой, как можно более объективной комментирующей статьи – об истории народов, жизнь которых предстаёт перед нами на вошедших сюда фотографиях, о современном их состоянии, проблемах, задачах, возможностях, перспективах. Ну, по крайней мере, списка литературы, в которой обо всём этом можно было бы прочитать. Взываю к издателю – при переиздании о таком дополнении к зрительному ряду стоило бы, кажется, задуматься.

Во всяком случае, замечательно, что это издали. Материал – страшно интересный. Лица, костюмы, улицы, здания. Памятники евреям и крымчакам, убитым во время Второй Мировой. Пейзажи – и впрямь «напоминающие пейзажи Иудеи и Самарии». («Не удивительно, - гласит подпись к одному из таких действительно очень ближневосточных пейзажей, - что Иосиф Трумпельдор решил в 1919-1920 годах учить здесь потенциальных еврейских переселенцев сельскому хозяйству перед отправкой на историческую родину в Землю Израиля». – Крым, значит, думает читатель, - пред-Израиль, подготовка нынешнего Израиля, одно из воплощений мечты о нём.) Фотографии, спору нет, хороши – и да, сами по себе весьма информативны. Все они – результаты съёмок, которые проводила экспедиция Фонда поддержки и развития еврейской культуры, традиций, образования и науки по еврейским, караимским и крымчакским местам Крыма в рамках проекта «Народы Крыма: взаимопроникновение культур сквозь века», и – в меньшем количестве – архивные фотографии.

Будем же смотреть и всматриваться.
Ольга Балла-Гертман

Константин Бурмистров. «Биологическая каббала» Оскара Гольдберга в контексте эпохи / Рос. Акад. Наук, Ин-т философии. – М.: ИФРАН, 2016. – 135 с. – ISBN 978-5-9540-0298-0

Бурмистров.jpg

Еврейская панорама. - № 12 (30). - Декабрь 2016.

Да, о таких еврейских мыслителях мы, читатели-неспециалисты, пожалуй, ещё не слыхивали. Это и не удивительно, особенно если учесть, что на русском языке труды Оскара Гольдберга (1885-1952), философа, антрополога и востоковеда-гебраиста, не издавались вообще (да и написана о нём здесь до сих пор, говорит автор, была лишь «пара строчек»). Читающим по-немецки в этом смысле повезло больше: родившийся в Германии, писавший на её языке Гольдберг издан в этой стране довольно подробно, - новейшее издание вышло всего три года назад. Нам же он известен, так сказать, опосредованно – по результатам его влияния (кстати, и на наших соотечественников: Семёна Франка, Льва Шестова). Среди великого многообразия испытавших это влияние на себе (и без кого, в свою очередь, немыслим XX век), - например, Вальтер Беньямин и Томас Манн… называвший своего наставника, между прочим, «типичным еврейским фашистом».

Неужели? Но как же при этом оказалось возможным усвоить влияние такого человека?

А ведь Гольдберга, сообщает автор первого русского исследования о нём, философ Константин Бурмистров, называли ещё и не так. «Мракобес» и «еврей-колдун» с «отталкивающей аурой», - отзывался о нём Вальтер Беньямин. «Аутсайдер естествознания», - припечатал его писатель Альфред Дёблин. Величали его и шарлатаном, и «прислужником Третьего Рейха»… И тут же – из уст теолога Шалома Бен-Хорина – совсем другая оценка: «гениальный человек, один из самых независимых умов современного еврейства».

Как, как мыслимо всё это одновременно? А главное – почему из большой и общезначимой культурной памяти Гольдберг оказался всё-таки вытеснен? Ну и, наконец, - что именно о нём стоит всё-таки помнить и вспомнить?

Фантастичен и противоречив (а также – малопонятен и малоприятен) Гольдберг, да, был – однако не более, чем время, в которое он жил. Книга – именно об этом.
Ольга Балла-Гертман

Хаим-Меир Гельман. Дом Ребе (Ребе Дов-Бер из Любавичей) / Пер. с иврита Шауля-Айзика Андрущака. – М.: Текст; Книжники, 5776-2016. – 144 с. – ISBN 978-5-9953-0448-7

Еврейская панорама. - № 12 (30). - Декабрь 2016.

Гельман_Дом ребе.jpg

Это – вторая часть важнейшей книги о начальном этапе истории движения Хабад. Первая была посвящена биографии Старого Ребе – р. Шнеура-Залмана из Ляд. Здесь же - о жизни и деятельности его сына, Среднего Ребе, второго главы Хабада – р. Дов-Бера из Любавичей (1773-1827). Существует и третья – о внуке Старого Ребе, р. Менахеме-Мендле (Цемахе Цедеке).

Автор книги, р. Хаим-Меир Гельман (1854-1927), четырнадцать лет собирал уникальные документы и свидетельства о своём герое, о времени, на которое пришлась жизнь ребе Дов-Бера, о тогдашних событиях еврейской истории. Впервые труд Гельмана был опубликован в 1902 году. Собственно – чистая история смыслов и практик, без бытовых подробностей.

«Однажды р. Дов-Бер был в Полоцке и выступал там в большой ашкеназской синагоге с проповедью, посвящённой толкованию слов стиха «А говорил Сион: «Оставил меня Господь, и забыл меня Господь!»». Основная идея проповеди была посвящена пояснению двукратного упоминания в стихе имени «Господь». Там присутствовали два противника хасидизма, которые нашли этот вопрос смехотворным. Они указывали на то обстоятельство, что в первом случае фигурирует непроизносимое четырёхбуквенное имя, а во втором – не оно. Когда их претензии достигли ушей нашего Ребе, он ответил, что насмешникам следует заглянуть в комментарий Тосафот на вторую страницу семнадцатого листа трактата Рош га-Шана, где приводятся слова Псикты, согласно которым второе имя «Господь», фигурирующее в обсуждаемом стихе, - это непроизносимое четырёхбуквенное имя.»

Самое интересное для читателя здесь в том, что книга позволяет нам увидеть и историю движения, и само хасидское понимание мира изнутри, глазами хасида, в его лексике и образности. Внутреннюю жизнь, довольно закрытую, почти тайную, - во всяком случае, непрозрачную для тех, кто в неё не включён. Извне такого ни за что не увидишь.
Ольга Балла-Гертман

Татьяна Грико. Ионатан Нетаньяху: Биографическая реконструкция. – М.: ОнтоПринт, 2016. – 236 с., фото. – ISBN 978-5-906802-59-0

Еврейская панорама. - № 12 (30). - Декабрь 2016.

Йонатан Нетаньяху.jpg

Всё началось с обрывка старой газеты, найденной автором при ремонте.

4 июля 1976 года, сообщала маленькая заметка, на территорию Уганды вторглись самолёты израильских ВВС. Они высадили вооружённую группу, которая «совершила налёт на аэропорт Энтеббе», где находился угнанный самолёт компании «Эр Франс» с заложниками. Угонщики были убиты. «Пиратский акт израильской военщины» осудила ассамблея государств-членов африканского единства.

Только вот всё было не совсем так, как рассказала советская газета.

Да, в ту ночь израильский десант действительно спасал заложников в угандийском аэропорту. Захватили здание пассажирского терминала, уничтожили шестерых террористов, погрузили спасённых людей на борт – и улетели, оставив за собой пылающие самолёты угандийцев. На всё ушло 99 минут.

И погиб тогда единственный израильтянин. Многие ли у нас знали тогда, как его звали? А это был подполковник Ионатан Нетаньяху, национальный герой Израиля. Необыкновенный человек.

А затем… Силою ли любопытства, волею ли случая, не владея ивритом, живя в Москве, Татьяна Грико втянулась в разыскание сведений о его жизни и личности. В интернете нашлись письма Нетаньяху, «обаянию которых, - признаётся автор, - невозможно было не поддаться»: письма к друзьям, родителям, братьям, любимым женщинам... И вместе с ними – вся израильская история 1960-1970-х годов, которую здесь тоже немногие знают. Стало ясно: надо писать книгу, рассказать обо всём этом нам, российским читателям.

Нет, книга не о военных и контртеррористических операциях, «тайны разработки и проведения которых, - как справедливо замечает автор, - надёжно укрыты в архивах». И даже не о рейде на Энтеббе. Она – прежде всего о человеке, его обстоятельствах, его ценностях и смыслах. О том, как глубоко всё это укоренено в истории – вплоть до 70 года н.э., когда был сожжён Храм и началась эпоха изгнания.

А по существу - о любви.

Календарь

Апрель 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

На странице

Подписки

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com